Маленькое личико

меня пустой, безвольной дурочкой.
Я тянусь за другой цепочкой: не хочу, чтобы Вивьен заметила меня, ведь я еще не готова к объяснениям. Шторы медленно задвигаются, пока не остается лишь узкая щель, сквозь которую видно свекровь. У Вивьен несчастный вид. На ней темные брюки со стрелками и черный шерстяной жакет. Несколько мгновений она разглядывает дом, будто обдумывая штурм, а затем протягивает руку Феликсу. Бок о бок, выпрямив спины, они твердо шагают к дому. Вивьен катит за собой большой чемодан. Бабушка и внук молчат. Меньше всего они похожи на отпускников, только что отдохнувших во Флориде.
– Боишься, и правильно, – шепчет Дэвид. Я чувствую на затылке его дыхание.
От неожиданности я вздрагиваю. Засмотревшись на Вивьен, я и не услышала, как подошел Дэвид.
– Она мигом разоблачит твое притворство.
Неужели он до сих пор надеется, что я отступлю, во всем покаюсь и признаю свое умопомрачение? Тогда он встретит Вивьен словами: «Не волнуйся! Все уже позади!» Он запугивает меня, поскольку боится сам.
Однако он добился своего. Мне хочется позвонить Саймону Уотерхаусу и закричать в трубку, чтобы он примчался и спас меня. Спрятаться в его объятиях, и пусть он скажет, что защитит нас с Флоренс, что все будет хорошо. Я превратилась в образцового пациента из учебника психотерапии: не справилась с ролью взрослого, ответственного человека и придумала себе ситуацию, у специалистов именуемую «драматическим треугольником». Себе отвела роль жертвы, Дэвиду – моего преследователя, а Саймону – спасителя.
Входная дверь со звоном открывается, а затем захлопывается с глухим деревянным стуком. Вивьен вернулась.

– Я не сказал «нет». Я еще не знаю. Постараюсь.
Саймон едва сдерживался, чтобы не брякнуть: «Разве мы уже сегодня не разговаривали? Или с тех пор произошло что-то важное?» Куда проще было, когда мать работала, – звонила куда реже.
– Ну а когда будешь знать?
– Не знаю. Смотря как на службе. Ты же в курсе, где я работаю.
Черта лысого! Она и понятия не имеет – думает, что воскресный обед гораздо важнее.
– А что у тебя нового? – спросила Кэтлин Уотерхаус.
Саймон будто воочию видел ее: сейчас она крепко прижимает трубку к уху, словно вдавливая ее в голову. Боится, что соединение прервется, если не стараться изо всех сил. После разговора ухо покраснеет и будет саднить.
– Все по-старому.
Он ответил бы так, даже если бы нынче утром выиграл в лотерею или ему предложили войти в экипаж следующего Шаттла. Вообще-то, ему самому было бы проще, если бы телефонное общение с матерью проходило легко и приятно. Иной раз Саймон подбирал для нее слова, припасал анекдоты и интересные случаи, но все шло прахом, едва он слышал в трубке робкое: «Привет, дорогой. Это мама». Он тут же вспоминал, что есть сценарий, от которого не отступишь, как бы ему ни хотелось, и отвечал: «Привет, мам. Как дела?» Саймон безропотно терпел всегдашнюю волынку: сможет ли он прийти на воскресный обед на этой неделе, на следующей – каждую неделю, черт ее дери!
– А у тебя что нового? – его следующая реплика по сценарию.
Новость у матери, как водится, ровно одна:
– Нынче в прачечной встретила Берил Пич.
– Ага.
– Кевин у них побудет немного. Может, он захочет встретиться, узнай.
– У меня вряд ли получится – некогда.
С Кевином Пичем Саймон дружил в школе, правда, недолго – пока ему не надоело быть талисманом и дежурным «громилой» маленькой шайки, где верховодил Кевин. Этим ребятам нравилось, что Саймон без причины лез в драку, и они подзуживали его клеиться к девчонкам явно не их круга. Списывали у Саймона аккуратные контрольные, а потом его же и винили, если не получали высший балл. Нет уж, спасибо. У него теперь другой круг общения: вечера в «Рыжей корове» с Чарли, Селлерсом и Гиббсом, да еще кое с кем. Полисменам дружить просто: достаточно легкого трепа о работе. Исключением была Чарли. Она всегда стремилась зайти дальше, взять больше, проникнуть глубже – до всего докопаться.
– Ну и когда мы увидимся, если не в воскресенье?
– Не знаю, мам.
Не раньше чем отыщется Элис Фэнкорт. Саймон не выносил общения с родителями, когда у него что-то не ладилось. Их компания и удушливая атмосфера отчего дома, где ничего не изменилось за тридцать лет, легко могли превратить обычное дурное настроение в беспросветное отчаяние. Бедняги – они-то ни в чем не виноваты. Всегда так рады сыну.
– Посмотрим, может, еще и в воскресенье получится.
Раздался звонок в дверь. Саймон напрягся. Только бы мать не услышала. А то начнется допрос по полной программе. Кто бы это мог