Маленькое личико

вроде Вивьен неприятны напоминания о жизненных неудачах. Чарли к большинству своих бывших любовников относилась так же. Например, сержант Дэйв Бидман из бригады по преступлениям против детства успокаивал ее, когда разорвался презерватив: «Не волнуйся, я знаю, где можно сделать аборт. Небось не впервой». А до него был бухгалтер Кевин Макки, которому, как он сам выразился, «целоваться не в кайф».
Чарли не доверяла людям, что водили дружбу со своими бывшими. Это ненормально и даже гнусно – довольствоваться чуть теплым, разбавленным подобием былой любви или страсти, хранить выброшенные прибоем обломки романа или брака и называть это дружбой. Саймон – другое дело. К Саймону это не относится. «Он мой никогдашний, – с горечью усмехнулась Чарли, – и его гораздо труднее забыть».
Незадавшиеся союзы отравляют будущее, точно выбросы радиации. Чарли вдруг вспомнила об одном обстоятельстве, что могло прямо или косвенно объяснить причину исчезновения Элис.
– Почему вы расстались с Лорой Крайер? – спросила она Дэвида Фэнкорта.

– Он с самого начала называл ее Ухти-Пухти. Это не просто прозвище, она была и есть Ухти-Пухти. Но этого ребенка он так не зовет. Он знает , что это не Флоренс. И ночью, когда он ее кормил, я подслушала, как он говорил о себе «я». Если бы он обращался к Флоренс, то сказал бы «папа».
Надо говорить медленнее, если буду тараторить как умалишенная, он не поверит. Но я так долго ждала этой возможности, что не в силах сдержаться.
Мы с Саймоном сидим в «Чомперсе». Слушая мою скороговорку, он робко поглядывает на меня через стол. Явно нервничает. Водит пальцем по узору деревянных волокон на столешнице. Здесь очень шумно: музыка, гомон, смех отовсюду, но в перерывах я слышу только молчание Саймона. У него чистые, аккуратно причесанные волосы. Черные брюки и джинсовая рубашка с виду новые, но плохо сочетаются между собой и с коричневыми туфлями. Непонятно, что не так с этим ансамблем, но первое, что я подумала, когда он вошел: Дэвид скорее умрет, чем напялит на себя такое. Этот дурной вкус в одежде умиляет и даже как-то обнадеживает.
– Боюсь, это ничего не доказывает, – говорит Саймон после долгой паузы.
Он словно бы извиняется.
– Родители часто зовут детей не одним, а несколькими прозвищами, к тому же прозвища могут меняться со временем. То, что ваш муж сказал о себе «я», тоже вполне нормально. Даже если обычно он называет себя «папа».
– Не знаю, как вас еще убедить. У меня не хватает слов.
Я грустно умолкаю. Саймон не на моей стороне. На него нельзя положиться. Может, рассказать ему, что я пережила утром, после долгой, бессонной, мучительной ночи? Мне пришлось вымаливать у Дэвида свою одежду, чтобы сходить в туалет. В конце концов он отпер шкаф и выдал мне кургузое, страшненькое зеленое платье, что я не носила уже сто лет.
– Не надо было так распускаться во время беременности, – ухмыльнулся он.
Мне ужасно хотелось в туалет. Спорить было некогда, и я кое-как натянула на себя тесное платье. Мочевой пузырь мог подвести в любой момент, и Дэвид это понимал.
Смеясь над моей беспомощностью, он сказал:
– Хорошо, что ты не сама рожала. Твои бы мышцы не справились.
Наконец он отступил и дал мне выйти из комнаты. Я бросилась в ванную и едва успела добежать.
Нет, не могу себя заставить рассказать Саймону, как Дэвид исподволь истязает меня. Я не готова расписывать собственные унижения, чтобы услышать в ответ, мол, жестокость Дэвида еще не доказывает, что Личико – это не Флоренс. На мне – то же страшное зеленое платье. Дэвид не отдал мне ключи от гардероба, и переодеться не удалось. Если бы я обратилась за помощью к Вивьен, она просто не поверила бы. Она верит Дэвиду, а тот сказал бы, что я сама заперла шкаф и потеряла ключ. Дескать, окончательно спятила.
Мне стыдно, что я вышла на люди таким пугалом. Не сомневаюсь, что Саймон серьезнее отнесся бы к моим словам, если бы одежда сидела нормально. Но Саймон тоже верит Дэвиду.
– Не знаю, что и думать, – признается детектив. – Я еще не встречал таких людей, как вы.
Его лицо запомнилось мне другим. Нижняя челюсть вроде бы массивнее, а нижние зубы, оказывается, неровные – налезают друг на друга. Помню кривой нос, но совсем забыла грубую кожу, слегка бугристую, с широкими порами и шершавую вокруг рта, как у бывалого, жесткого мужика.
Спрашиваю, что он имеет в виду.
– По всему выходит, что верить вам нельзя.
– Это сержант Зэйлер так сказала? – печально говорю я.
До сих пор не могу простить ей, как бессердечно она обращалась со мной