Малышка

нашей пикировкой хоть все два часа вместо представления.
— У нас есть одна малышка, которая не против засветить в зубы, — отвечаю я со всем возможным добродушием, хоть в голове уже воображаю сцену во всех кровавых подробностях.
И что-то во мне колышется, растекается внизу живота раскаленной волной, как будто я сижу в горячем источнике. Это так неожиданно, что секундная слабость чуть было не подталкивает меня прикрыть живот руками. И я замечаю, что черноглазый доберман смотрит именно туда — ниже моего пупка. Как будто знает — читает — мои мысли.
Сглатываю и делаю то, чего не делала никогда в жизни — убегаю. Подальше от этого взгляда, подальше от своего кровожадного желания отхлестать его по наглой роже, подальше от мыслей о том, что на мой День Рождения он кувыркался с двумя … шалавами. Почему я до сих пор не могу это забыть?
За кулисами аншлаг, но из всей нашей маленькой дружной труппы. Мнения полярны: от «боже, у нас куча денег!» до «и кто же напишет о нас в газетах?» Честно говоря, меня волнует только то, что в данный момент мне хочется начихать на все и поехать к Костику. Но я не могу подвести стольких людей.
— Мы отыграем спектакль, — говорю я, интонацией прекращая перепалку. — А в газету я сама напишу. Есть у меня фэйковый аккаунт в одной социальной сети…
По лицу Машеньки вижу, что у нее отлегло от сердца.
Никогда еще мне не было так тяжело делать то, что я люблю. А театр и балет — мои несомненные фавориты среди всех многочисленных увлечений. Наверное, потому, что и там, и там я — это просто я. И нет никаких масок, даже если это Джульетта или Мари из «Щелкунчика».
И все же, я выхожу на сцену.
И время останавливается, лица в зрительном зале — даже если их всего два — превращаются в смазанные тени. Потому что я — Джульетта, и потому что я раскрываю свою раковину для искусства, для вдохновения, для эмоций, которых у меня самой никогда не было.
Когда я падаю на «бездыханное» тело своего Ромми, из зала раздаются энергичные хлопки. Мне хочется поднять голову, увидеть лица моих доберманов в пик моей актерского мастерства, но сцена еще не закончена и я нахожу утешение в счет: хлопков много, очень много, сбиваюсь после тридцатого.
Когда спектакль заканчивается и мы, взявшись за руки, выходим для финального поклона, я вижу взгляд Рэма и на этот раз в нем нет ни издевки, ни насмешки. Он, кажется, сражен наповал и даже не сразу вспоминает, для кого принес цветы. Влад опережает его и вручает мне огромный букет лилий. А когда приходит очередь Рэма и он оказывается передо мной, я улучаю момент, чтобы отступить и подтолкнуть вперед Маришку. Ловкость рук и никакого мошенничества — и вот уже желтые герберы в руках непревзойденной Ромми. Рэм зыркает на меня с уже знакомым раздражением, но я лишь пожимаю плечами и еще раз чмокаю Маришку в щеку: она, черт побери, заслужила букет!
— Ну что, отпразднуем премьеру? — предлагает Машенька, когда с поздравлениями покончено.
Я хватаю ничего не подозревающих «братиков» под руки и, улыбаясь на все тридцать два, говорю:
— А как же, но я со своим!

Что, мать его, я только что видел?
Этот вопрос гложет меня все время, пока мы идем по каким-то сырым кирпичным коридорам, освещенным светом ламп в дырявых плафонах. Приходиться уклоняться, чтобы не угодить в паутину проводов, которые — я в этом не уверен — не факт, что обесточены.
Моя Бон-Бон идет впереди и мне, странное дело, впервые не хочется опустить взгляд на ее задницу. Не потому, что меня перестал вдохновлять вид ее туго обтянутого джинсами «персика», а потому что я до сих пор под впечатлением от увиденного. От страсти, с которой Бон-Бон отдалась роли, от нежности в ее голосе, когда она шептала о любви, от того, что слезы над телом мертвого любимого были настоящими. Как бы странно это ни звучало, но я не могу отделаться от мысли, что на сцене она была настоящей, а спектакль начался после занавеса.
— Куда мы идем? — шепчет Влад, когда окунаемся в очередной коридор. На этот раз — почти черный от отсутствия нормального освещения.
— Прикопают где-нибудь? — иронизирую я. — Вдруг, шутка не удалась.
— Эту прерогативу я оставлю эксклюзивной для себя, — чуть поворачивая голову, не сбавляя шаг, бросает Бон-Бон.
Я чуть не силой удерживаю себя от колкости в ответ. Черт знает почему не хочется с ней спорить. Видимо, жаль разрушать очарование момента: того, в котором моя малышка была искренней и нежной. По меньшей мере три раза я завидовал перекачанной девахе, которая убедительно изображала женскую версию Ромео: когда Бон-Бон ее обнимала, когда держала за руки и когда не