Малышка

бы захочу, могу легко раздавить в кулаке. Смять. Превратить в горстку разноцветных перышек и стряхнуть с ладони. Мне нужно доминировать над ней. Нужно показать, что в наших пикировках нет совершенно никакого смысла, потому что если она подчинится…
Я не успеваю закончить мысль, потому что Бон-Бон резко и проворно выскальзывает из моего плена, и уже я оказываюсь прижат к стене: жестко, словно какой-то мальчишка, которого впервые в жизни сейчас будут целовать. Даже оторопь берет, ведь к такому повороту событий я точно не был готов. Моргаю, пытаясь сфокусироваться на происходящем, но все, что вижу перед собой — лицо моей малышки. Проклятье, да она висит на мне, словно маленькая обезьянка!
Руки инстинктивно тянутся, чтобы подхватить ее под бедра, но Бон-Бон тычет пальцем мне в нос и предупреждающе шипит. Ее лицо снова так близко, что я готов продать дьяволу душу за возможность просто лизнуть уголок ее рта, попробовать, такая ли она обезбашенная на вкус, как мне кажется. Но, хоть теперь мы ближе, чем мгновение назад, и ее ноги плотно обнимают мою талию, я чувствую, что момент интимной тишины полностью уничтожен. Кто бы ни была эта девица на мне, она скорее выцарапает мне глаза, чем даст притронуться к себе хоть пальцем. И меня не тянет рисковать проверять эту догадку. Поэтому я просто стою, навалившись спиной на стену и пытаясь держать руки вытянутыми вдоль тела, чтобы окончательно не слететь с катушек. Вот только члену в штанах от этого не легче.
— Вот что, дорогой братик, — говорит она с наигранной веселостью, — давай-ка сразу проясним кое-что. Ты можешь мнить себя кем угодно: хоть богом секса с роскошным телом, хоть уником с кучей денег. Мне — плевать. Потому что ты, — она принимается загибать пальцы, — на десять лет старше меня, мой сводный брат, не соответствуешь моим личным вкусам и вообще не тот мужчина, с которым я бы стала связывать свою жизнь, даже если бы все остальные особи мужского пола вымерли. Я обручилась и, в отличие от тебя, всерьез отношусь к институту брака и семейной жизни. И знаю, что такое верность.
— Прекрасно, блядь, — огрызаюсь я, взбешенный ее бравадой. Хочется стряхнуть с себя эту лиану, освободиться. Да что там — тупо избавиться от ее запаха, ее губ, ее голоса и ее охренительных ног, которые держат так крепко, будто вопреки всем своим словам Бон-Бон собирается трахнуть меня прямо здесь и сейчас. — Буду знать к кому обращаться за уроками верности.
— Боюсь, тебя это уже все равно не спасет, — ерничает она. — Такие как ты, Рэм, никогда не меняются. Ты будешь всю жизнь думать о том, что нет ни единой причины, чтобы не поиметь вот ту блондинку или эту рыжую, а еще лучше их обеих сразу. Ты и Ольгу взял только потому, что она удобная. Вся такая молчаливо-покорная, так до истерики боящаяся тебя потерять, что готова закрывать глаза на твои похождения.
— Собираешься оспорить мою жизненную позицию? — Я снова подавляю желание стряхнуть Бон-Бон. Мне категорически неприятен этот сраный разговор. От желания взять ее не остается и следа. Все, чего мне хочется в данный момент: сделать так, чтобы наши жизненные пути больше не пересекались. — Учить меня жизни?
— Я сделала кое-что получше, — довольно усмехается она. — Дала пару советов твоей невесте. Как я понимаю, она ими активно пользуется, раз ты до сих пор не разорвал помолвку.
Ах вот оно что…
С меня хватит этого дерьма.
Я так зол, что наверняка причиняю Бон-Бон боль, когда хватаю ее за талию и почти отдираю от себя, ставя на ноги так жестко, будто она — гвоздь. Малышка секунду щурится, а потом пожимает плечами. Ни сожаления, ни раскаяние, ни хотя бы намека на попытку загладить свою вину.
— Кто дал тебе, сопливой малолетке, право совать нос в мою личную жизнь? — зверею я. Хватаю ее за плечи и встряхиваю. Плевать, что она морщится — заслужила. — Ты — просто сопливая девчонка, возомнившая о себе невесть что. Твоя голова, будь она хоть трижды просветленная интеллектом, ни черта не смыслит в моей жизни. И не тебе, манипуляторше, меня осуждать. Или, думаешь, все вокруг идиоты и не понимают твои далеко идущие планы? Состряпала себя мальчика-одуванчика, послушного и бесконечно благодарного за то, ты превратила его из ботана в ботана-качка с модной прической — и рада. Думаешь, это гарантирует его собачью верность? Ни хрена подобного.
Я разжимаю руки, выпускаю мою карамельку на свободу. Мои удары достигли целы: пусть немного, но раскололи ее панцирь и оттуда снова показалась она-настоящая: злая, как фурия, готовая, если нужно, оборонять свою правду хоть кулаками, хоть зубами.
— Не все мужчины думают членом, — бросает она в меня брезгливый взгляд.
— Все, малышка, и твой Тапок реально либо импотент, если до сих пор не делает никаких