Малышка

быть немедленно раздетой слишком очевидно, чтобы такой знаток женщин, как мой доберман, его не заметил. Но он молчит и стоит на месте, как вкопанный. Бросаю взгляд на его опухшую губу, на сбитые костяшки, и хватаюсь за подсказку судьбы. Нужно как-то разбавить эту неловкость. Кстати, в ящике в ванной есть все для первой экстренной помощи. Использую паузу, чтобы вернуться за ватой и обеззараживающим средством.
— На диван, доберман, — командую, чуть осмелев от того, что он совсем не против немного поддаться.
Собираюсь сесть рядом, но он перехватывает меня и ловко усаживает себе на колени. Прикусываю губу, стараясь не думать, что полотенце внизу разошлось и едва прикрывает развилку между моими широко разведенными ногами. И вообще эта единственная «одежка» держится на честном слове. Но разве это не был мой осознанный выбор?
— И держи руки при себе, — пытаясь хранить хотя бы видимость благоразумия, говорю я, смачивая ватный диск медицинским раствором и осторожно прикладывая его к ране на губе добермана. Рэм даже не морщится, наоборот — лениво, как сытый кот, растягивает губы в улыбке, фокусируя взгляд на моих губах. — Господи, что у тебя в голове? — в шутку возмущаюсь я, хотя любой зрячий и хоть сколько-то сведущий в сексе человек без труда разгадает эту загадку.
— Просто вспоминаю, как приятно тебя целовать, Бон-Бон, — беззастенчиво врет он. Хотя, конечно, то, что наши поцелуи ему нравятся, я очень даже прочувствовала в прямом смысле этого слова. — Ради этого я бы вынес мозги еще десятку придурков.
— Если бы каждый оставлял на тебе хотя бы одну такую отметину, — я чуть сильнее надавливаю на ранку и на этот раз Рэм все-таки немного кривится, — то сейчас ты был бы похож на баклажан.
— Не драматизируй, — фыркает он, и когда я пытаюсь сменить диск, перехватывает мою руку. — Бон-Бон, малышка, ты же не принимаешь противозачаточные?
Что за дурацкие вопросы?! Прежде, чем успеваю сообразить, рука с пузырьком уже со всего размаху колотит его в плечо. Рэм покорно принимает пару ударов, но потом все же останавливает меня: обнимает и, откидываясь на спинку дивана, тянет на себя. И вот, я уже почти лежу на него, распластанная, как лабораторная лягушка, и, кажется, теперь совершенно голая. Сглатываю, пытаюсь сообразить, что к чему и понимаю, что не ошиблась: полотенце предательски доползает до талии и скатывается еще ниже, в лужицу у моих бедер.
Рэм нервно смеется.
— Я, знаешь ли, не настолько планирую… свою интимную жизнь! — продолжаю возмущаться я, потому что готова придушить добермана за вопрос, который чуть не разрушит момент нашей эротичной нежности.
— Потому что до меня ее у тебя попросту не было, — самодовольно дополняет он.
Уже почти готова сказать ему, что собиралась распрощаться с невинностью этой ночью, но понимаю, что нет, все равно бы не сделала этого с другим мужчиной. Даже если бы не сбежала от Джи, даже если бы у нас с ним дело дошло до постели — я бы все равно нашла повод остановиться. Потому что черноглазый красавец, на чьих коленях я сейчас сижу в позе «наездницы», слишком сильно и глубоко обосновался в моей голове. И был там постоянно, даже когда я думала, что купировала эту болезнь.
— Ну раз ты не на таблетках, а я, после нашего разговора, твердо решил завязать со своими… гммм… старыми привычками, то сегодня твоя девственность будет в полной безопасности, — заявляет этот тип, и мне требуется несколько минут, чтобы переварить услышанное.
— После нашего разговора? — переспрашиваю я, прекрасно помня моральную порку его эго. — Решил завязать?
— Ага. И поэтому не подумал о «резинках».
Что-то в его темном взгляде заставляет мое сердце колотиться быстрее. Я правда зацепила его так сильно, что мой доберман решил отказаться от всех своих похождений? Мысль о том, что в итоге это отразилось на нас, меня не беспокоила. Я была слишком поглощена внезапным пониманием всей силы своего влияния на этого роскошного мужчину. Надо же, а ведь была уверена — вплоть до сегодняшней ночи — что ему на меня плевать.
Чувств внезапно становится так много, что меня распирает, словно воздушный шар. Кажется, еще пара слов или хоть одно признание вдогонку — и лопну фонтаном пресловутых бабочек.
— Рад видеть, что тебя не расстраивает перспектива провести в моей постели еще одну целомудренную ночь, — беззлобно язвит он.
— Новое — хорошо забытое старое, — издеваюсь я, не делая ничего, чтобы стереть страдальческое выражение на его лице.
— Бессердечная ты женщина, — сетует Рэм, вынимает из моих пальцев медицинские принадлежности и бросает их куда подальше. Переплетает свои пальцы с моими и осторожно толкается бедрами мне навстречу.
Я чувствую,