Малышка

тот ли это мужчина, но собираешься за него замуж. А ведь я была уверена, что моя дочь никогда не потеряет голову.
— Что плохого в том, чтобы иногда думать сердцем? — немного злюсь я.
— Сердце, Ени, плохой советчик. Тем более в твоем возрасте. Но… мы поговорим об этом позже.
Мы возвращаемся в гостиницу, и я внезапно узнаю, что наши родители сняли номер в том же отеле, что и я. Даже на одном этаже. Хорошо хоть, не напротив, иначе это было бы слишком. Отец Рэма уходит, а мы с матерью заходим в мой номер и щелчок закрывшейся двери почему-то до боли напоминает звук ударившего о барабан курка. Даже мурашки по коже.
— Иди в душ, — приказывает мамочка.
Я использую это время, чтобы приготовиться к разговору. И гадать нечего — приятного будет мало. Меня ждет если не распятие, то изощренная словесная порка, или я совсем ничего не знаю о своей мамочки. Но цена вопроса — мое счастье, поэтому придется стоять насмерть.
Когда возвращаюсь в гостиную, мать сидит на диване и делает то, чего я раньше за ней не замечала: опустошает маленькую бутылочку коньяка из мини-бара в бокал. Жестом предлагает мне сесть в кресло, сама садиться напротив и делает щедрый глоток. Кривится, но все-таки глотает.
— Ольга ждет ребенка, — говорит она, стараясь не смотреть мне в глаза.
Я собираюсь рассмеяться, настолько абсурдно это звучит, но вдруг понимаю, что губы словно перемазали суперклеем, и все, что я могу — издать противный булькающий звук горлом, словно проглотила слизняка. Пробую снова — и опять ничего.
— Она заявилась сразу же после твоего отъезда. Закатила такой скандалище, что я думала, придется подключать полицию. Кричала, требовала, чтобы Рэма немедленно вызвали к ней, потому что она не собирается быть матерью-одиночкой и ни за что в жизни не сделает аборт. Слышала бы ты, что еще она несла.
— Это вранье, — говорю я, когда голос, наконец, возвращается. — Это просто мыльная банальщина. В жизни так не бывает.
Увы, но голос предает и слова звучат даже не в половину так уверенно, как бы мне того хотелось.
— Я сказала тоже самое, и Виктор тоже, но Ольга показала медицинскую карту. Виктор перезвонил врачу — это уважаемый специалист и, поверь, точно не стал бы ввязываться в мухлеж с поддельными свидетельствами. Ольга действительно беременна. Срок — десять недель. Она так же согласилась пройти дородовый тест на отцовство.
— Еще бы она не согласилась! Надеется, что ей поверят на слово и до этого не дойдет.
— Ольга согласилась сдать кровь в любое время. — Мамочка, наконец, смотрит на меня и под ее взглядом мне хочется забиться внутрь себя самой, схлопнуться, как воздушный шарик из которого откачали весь воздух. — Я разбираюсь в людях, Ени, и если она врет, то это самая идеальная, самая безупречная лгунья на свете. Поверь, я видела ее глаза — анализ на отцовство Ольгу не пугает, потому что она уверена в положительном результате. Это ребенок Рэма. Ребенок человека, за которого ты собираешься замуж.

Я поджимаю ноги: упираюсь ступнями в кресло, тычусь подбородком в колени, обхватываю их руками, словно вот-вот рассыплюсь. Боль натягивается где-то внутри сердца, режет и причиняет невыносимую боль, но я молчу. Просто медленно раскачиваюсь влево-вправо, словно сама себя баюкаю. Баю-баюшки-баю…
— Ени…
— Не надо, — останавливаю мамочку.
Ее голос слишком резонирует с моей внутренней вакханалией, которой я пока совершенно не способна управлять. Кажется, достаточно звука, чтобы взорвались барабанные перепонки.
Мне нужно сосредоточиться. Вспомнить, что у меня выдающийся талант к анализу и я обязательно найду выход из любой ситуации, всего-то нужно расставить по своим местам все фигуры. Вот сейчас: я соберусь с мыслями, возьму себя в руки и… И…
Ничего не происходит. Мысли разбегаются от меня, дразнят, как детишки слепого великана, который бежит на звон колокольчика, но ловит лишь воздух.
— Евгения, послушай, — снова начинает мать.
Я закрываю глаза, затыкаю уши пальцами и начинаю громок нести всякую белиберду, но мать уже рядом: хватает меня ладонями за лицо и кричит, кричит. И я ору вместе с ней. Так громко, что разрывает легкие. Так отчаянно, словно от этого зависит моя жизнь.
Я плачу.
Где-то в моей голове создается туманный образ Ольги в тот момент, когда она стояла позади моего добермана в салоне свадебных платьев. Тогда она выглядела такой жалкой и растоптанной, что мне хотелось подойти и врезать ей как следует, чтобы перестала, наконец, изображать из себя поникшую лилию. В тот день я чувствовала себя победительницей,