Малышка

дети, то после того, как мы оба созреем для этого решения. И совершено точно, это не будет незапланированная беременность. Почему у меня такое чувство, что меня нагнули и наебали?
Падаю на диван, откидываю голову на спинку и пытаюсь сосредоточиться.
Как бы там ни было, тесту на отцовство быть — я, мать его, не намерен верить на слово в таких вещах. Если эта тварь врет, то я лично позабочусь о том, чтобы это ребенок стал последним, которого она родит, потому что такие суки не должны размножаться. А если не врет?
Хрень собачья!
Хочется крушить все, что попадет в поле моего зрения. Хорошо, что в баре есть коньяк: наливаю полный стакан, и сразу же наполовину опустошаю. Крепкий алкоголь обжигает горло, бултыхается в желудок огненной кляксой. Морщусь, достаю сигарету, закуриваю и вдруг ловлю себя на том, что мечусь по комнате, словно зверь в клетке.
Не представляю, что буду делать, если ребенок все-таки мой. Это будет просто жопа. Ну какой из меня отец?
Стук в дверь раздается, когда за окнами уже темно. Я даже не спешу открывать, практически уверенный, что увижу там отца или мачеху: даже странно, что никто из них не заявился раньше, чтобы прочесть мораль об ответственности добить пресловутым «ты мужчина и должен отвечать за свои поступки». Я, блядь, и отвечаю! Я всегда предохраняюсь и слежу за тем, чтобы предохранялась моя партнерша. И чем больше думаю о случившемся, тем крепче становится мысль, что Ольга сама перестала принимать таблетки, а, значит, это был ее осознанный выбор. То есть одна сучка решила повесить на меня ребенка, а я должен «отвечать за последствия своих поступков»? Какая-то херовая логика. Потому что я не из тех, кого мысль о ребенке автоматически приводит к мыслям о светлом будущем, которое я должен для него построить и о личной жизни, которую, как предполагается, должен ковровой дорожкой выстелить к его ногам. Мысль об отцовстве в равной степени отвращает и пугает до усрачки. Не принц я, и не долбаный рыцарь, что уж там. Я просто дерьмо. Честное с самим собой дерьмо.
Но все манятся, когда я вижу, кто стоит на пороге.
— Бон-Бон…
Даже хочется протянуть руку, чтобы проверить, не брежу ли после двух стаканов. Обычно мне нужно куда больше, чтобы надраться, и сейчас я трезв, как стекло, но разве Ени не должна шарахаться от меня, как черт от ладана?
— Нам нужно поговорить, доберман.
Конечно, нам нужно поговорить.
Отступаю, следя за тем Ени проходит в номер и, поднимая взгляд к потолку, словно к небесам, мысленно благодарю бога, что он вложил в эту хорошенькую голову столько чудесных мозгов. Понятия не имею, во что выльется наш разговор, но одно то, что она пришла сама и не врезала мне чем-нибудь тяжелым, внушает оптимизм.
Ени останавливается посреди комнаты, неодобрительно смотрит на стакан и початую бутылку коньяка, на полную пепельницу окурков. Пожимаю плечами: как мог — так и успокаивался. Лучше, чем превратить номер в хлам.
После минутного колебания, Бон-Бон берет на треть наполненный стакан, смотрит в янтарную жидкость, словно в зеркало откровения, а потом залпом выпивает до дна. Кривится, кашляет и очень неумело пытается скрыть выступившие слезы. Я правда пытаюсь сдерживаться, но ее лицо в этот момент такое милое, что смех непроизвольно вырывается наружу.
— Пить ты не умеешь, — констатирую я.
— Тоже мне выдающийся талант, — сиплым голосом отвечает Ени и елозит языком во рту. — Мои пробы провалились.
— Тебя прослушивали слепоглухонемые?
Моя лесть явно ей по душе, потому что Бон-Бон начинает улыбаться, и я снова вижу перед собой девчонку, которая ворвалась в мою жизнь идиотскими полосатыми гольфами, взрывным характером и обезбашенностью. И на душе становится легче, потому что какой бы ни была ее реакция на случившееся, она точно не из перечня типовых.
— Я думаю, нам нужно обсудить дату, — старательно пряча улыбку, говорит Бон-Бон.
— Дату… чего? — Я серьезно болен этим торнадо, потому что ни с того ни с сего начинаю изображать из себя хищника и подкрадываться к ней мягкими шагами.
— У кого-то слабая память, — журит Бон-Бон.
— Старичкам простительно, — передразнивая ее, парирую в ответ. — Так что за дату ты хочешь обсудить, малышка?
— Дату, когда окольцую тебя на веки вечные, доберман.
Святой боже! Мои бедные яйца в это момент сжались так сильно, что, кажется, на хрен залезли внутрь. Никогда в жизни не испытывал такого облегчения.
— Ты хотела сказать, дату, когда я завладею тобой и спрячу в самой высокой башне самого неприступного замка?
— Собственник, — ухмыляется она, кокетливо поправляя волосы и отодвигая их ровно настолько, чтобы я увидел выскользнувшее из-под свободного