Малышка

эмоции, плотину прорвало. Сейчас она вряд ли отдает себе отчет в том, что попала на удочку.
— Почему я должен верить в еще одно фальшивое говно? — не стесняется в выражениях Рэм, и у меня нет никакого желания его останавливать, взывать к благоразумию.
— Я испугалась, понятно? — огрызает Бегемотиха. — Потому что ты был… То есть… — Она таращиться на его ноги и, хоть одна из них в гипсе, мой Цербер не инвалид, до конца жизни прикованный к креслу. — Вы… Вы…
— Мы тебя немножко перехитрили, — подсказываю я, порядком уставшая от этого всего. Хочется поскорее закончить, перевернуть страницу и забыть, как страшный сон.
Мы с Рэмом заслужили наш теплый необитаемый остров, где будет ходить голышом и заниматься любовью под шум прибоя. А тут такой кавардак: ребенок, авария, отсутствие ребенка, журналисты, которые теперь будут обсасывать нашу личную жизнь с алчностью голодных гиен.
— Вы друг друга стоите, — бормочет Ольга в ответ на мое признание.
— Именно поэтому мы вместе, — снова соглашаюсь я.
Почему меня должно беспокоить мнение такой, как она? Правильно, нет причины, поэтому сейчас мне совершенно плевать, как в итоге сложится жизнь этой неуравновешенной женщины. Я давала ей шанс, я ведь тогда совершенно искренне хотела помочь и даже не встревала между ними. Но в любви, как и на войне — каждый сам за себя. Даже если бы меня осуждал весь мир, я все равно бы ничего не переиграла.
— Я перестала пить таблетки сразу, как ты сделал мне предложение, — сознается Ольга, глядя на Рэма. Мне даже кажется, что злость подействовала на нее отрезвляюще, во всяком случае, она больше не «промахивается», когда переводит взгляд с меня на Рэма. — Хотела наверняка тебя привязать. Знала, что ты захочешь переиграть, потому что испугаешься потерять свою драгоценную свободу. Ну, что ты так смотришь, как будто я сказала что-то кошмарное? Я взрослая женщина, Рэм, я имею право на семью.
— И поэтому сделала аборт?
— А зачем мне ребенок от инвалида? — с каким-то особенным цинизмом говорит она. Не отрицает, не юлит. В эту минуту мы с ней в чем-то даже похожи: обе доведены «до ручки», ни одной из нас уже нечего терять. — Я хотела вернуть мужчину, а не половину тела на двух колесах.
Мне хочется залепить ей пощечину, но смысла в этой злости уже нет.
— Пойдем отсюда, — говорит Рэм куда-то мне в макушку. — Или я ей шею сверну.

Странная штука жизнь. Я не хотел ребенка, не хотел становиться отцом, не видел себя человеком, который в состоянии искренне насладиться присутствием в своей жизни ребенка. Меня порядком потряхивало от перспективы в ближайшем будущем стать папашей, который носится с орущим младенцем, меняет подгузники и должен делать вид, что тает от умиления, когда безмозглый кусочек плоти пускает слюни или пачкает ползунки.
Но слова Ольги меня зацепили.
По дороге домой, я молча сижу на заднем сиденье, держу Бон-Бон за руку и смотрю в окно, почему-то думая о том, какого цвета глаза могли быть у моего ребенка. Наверное, темные, как у меня. Меня меньше всего волнует, что он был бы плодом скрещивания моих генов с Ольгиными, мне плевать на то, что он был бы от нелюбимой женщины. Я бы любил его за двоих. Да, я долбанный эгоист, придурок и бессердечная тварь, но я бы нашел тысячу способов, чтобы отобрать его. Законных и не законных способов — срать я хотел на эту ерунду, если бы на кону стояло счастье и крепкая психика моего ребенка.
Но Ольга его убила. Я наводил справки в женской консультации, куда Ольга стала на учет: беременность была настоящей и по срокам ребенок в самом деле мог быть моим. Теперь мне никогда этого не узнать, но, объективно, она никогда не давала повода думать, что ходит «налево». Или я просто убеждаю себя в этом, чтобы противный едкий голос не ерничал, мол, какой же я баран, если убиваюсь по подкидышу.
— Рэм, мне жаль, — говорит шепотом Бон-Бон, придвигаясь ко мне.
Улыбаюсь, обнимаю ее за плечи и притягиваю к себе. Мне нужно разделить с ней свое тепло и взять взамен немного ее. Легче не станет, но я чувствую себя приятно согретым
— Я был бы плохим отцом? — спрашиваю, когда мысли немного приходят в порядок.
— Что?! — Она чуть не взрывается от искреннего возмущения. — Ты будешь идеальным папочкой, мой Цербер.
— Я не хотел ребенка, малышка, — признаюсь с печальной ухмылкой, — а сейчас мне херово из-за того, что часть меня использовали и вышвырнули, словно мусор. Как отходы?
Вижу по глазам, что Бон-Бон разделяет мои мысли. Мне даже не нужны ее слова, чтобы убедиться в этом.
— Через пару лет, если захочешь… — говорит она тихонько,