Маркиз должен жениться

ей стать его постоянной любовницей. Оливер всегда считал и, смеясь, говорил об этом друзьям, что одна женщина ничем не лучше другой и что от любовницы больше хлопот, чем удовольствия. К тому же он всегда старался держать людей на расстоянии, но Мария…
Оливер негромко застонал. Нельзя было так далеко заходить, но ни с одной другой женщиной он не чувствовал ничего подобного. Наверное, он напугал ее своим натиском.
Тем временем Фредди безмятежно уписывал свой обед. Внезапно какая-то фраза привлекла внимание Оливера.
— Что вы сказали?
— Сказал, что бифштекс был чуть-чуть недосолен.
— А до этого?
— О, сейчас вспомню. Там, в клубе, был один тип. Говорил, что он ваш кузен. Кажется, мистер Десмонд Пламтри.
Оливеру это не понравилось. Когда это Десмонд сумел проникнуть в такой элитарный клуб, как «Голубой лебедь»? Неужели этого мерзавца стали принимать в обществе?
— Но если хотите знать мое мнение, — продолжал Фредди, — то пара таких родственников — и врагов не надо. Грубый парень. Стал рассказывать мне, что вы убили своих родителей и что все об этом знают. — Фредди фыркнул. — Я сказал, что он неотесанный деревенщина, раз не понимает, что вы — благородный человек и что ему не место среди приличных джентльменов из «Голубого лебедя».
На мгновение Оливер лишился дара речи. Он представить себе не мог, как Десмонд среагировал на эту маленькую отповедь.
— Э-э-э… И что сказал на это Десмонд?
— Удивился. А потом пробормотал что-то насчет карт и тихонечко смылся в карточную комнату — проглотил и не поморщился.
У Оливера едва не отвисла челюсть, а потом он стал хохотать.
— Что смешного? — удивился Фредди.
— Вы и Мария… Неужели американцы никогда не обращают внимания на сплетни?
— Почему, обращают, если в них есть смысл. А это же одна глупость. Если бы все знали, что вы убили родителей, вас давно бы уже повесили. А вы сидите здесь и ничего не боитесь, значит, вы этого не делали. — Фредди постучал себе по лбу. — Простая логика, и все.
— О да, — кивнул Оливер. — Простая логика. — У него комок стоял в горле. Одно дело, когда его защищала Мария — она женщина, у нее доброе сердце, хотя ни одну другую женщину никакое доброе сердце еще не удержало от сплетен о нем. И совсем другое — когда за него вступается такой впечатлительный юнец, как Фредди. Оливер не знал, смеяться ли над его наивностью или похлопать по плечу и заявить, что Фредди тоже «благородный человек».
— Смотрите-ка! — Карета остановилась возле модной лавки, и Фредди легко перескочил на другой предмет. — Кажется, Мопси уже все купила.
Оливер насторожился. Либо Мария выбирала наряды не так тщательно, как это свойственно женщинам, либо тут был какой-то подвох.
Обменявшись парой слов с хозяйкой, Оливер выяснил, что Мария обменяла свой траурный гардероб на новые платья. В результате у нее оказалось меньше нарядов, чем требовалось. Гордость гордостью, но это уж слишком, решил Оливер.
— Моя невеста еще не закончила с покупками, — заявил он хозяйке салона. — Ей требуется полное приданое.
— Оливер, ну пожалуйста! — сквозь зубы прошипела Мария. — Они подумают, что…
— Что я могу себе позволить одеть собственную невесту должным образом? Надеюсь, так и будет. — И он воспользовался единственным аргументом, который мог на нее подействовать: — Иначе все решат, что у меня долгов даже больше, чем болтают. Конечно, если это доставит вам удовольствие…
— Разумеется, нет. — Мария бросила быстрый взгляд на хозяйку и понизила голос: — Но я не хочу быть вам обязанной больше, чем сейчас.
— Сейчас вы рассуждаете, как Пинтер.
Она подняла на него встревоженный взгляд:
— Но я не имела в виду…
— Я должен предоставить вам одежду, — перебил он ее. — Тут нет никаких обязательств. Особенно если учесть, что Пинтер отказался принимать от меня гонорар. — Оливер не стал говорить, что ему хотелось увидеть Марию хорошо одетой: чтобы шелковое платье цвета барвинка оттенило эти чудесные голубые глаза, чтобы прекрасная грудь была подчеркнута вырезом нужной глубины, чтобы Мария не стеснялась ее и не пыталась скрыть под дурацкой пелериной. — Никто не поверит, что я обручился с дурно одетой женщиной. Надо придерживаться нашего плана. Я-то думал, что если представлю вас женщиной определенного сорта, то бабушка сразу отступится, но получилось иначе. А если она увидит, что я трачу на вас деньги, то поймет, что дело идет всерьез. — Заметив, что Мария колеблется, он удвоил напор. — Если вы не позволите мне заплатить, я решу, что чем-то оскорбил вас в карете.
Лицо Марии залилось краской. Она опустила глаза.
— Вы меня не оскорбили. Я сама позволила то, чего не следовало