Маруся Климова страдала от своего имени с самого детства. Всюду в маленьком городке вслед ей неслось: «Мурка, Маруся Климова, прости любимого!» Но уж никак она не ожидала, что песня эта предопределит ее женскую судьбу. Ее возлюбленный Колька Дворкин по недоразумению попал в тюрьму, и с этого момента все пошло вкривь и вкось. Новая работа в областном центре не радовала. Не заладилась жизнь с молодым врачом Никитой, и Маруся никак не могла забыть прошлое. И тем более потому, что в новой семье все подчинялись деспотичной матери. Маруся стала задумываться, где же ее счастье? Может быть, оно осталось там, в родном провинциальном городке?
Авторы: Колочкова Вера Александровна
не посоветует…
Надежда приехавшей дочери очень обрадовалась. Правда, пожурила ее за то, что одна приехала, без мужа. Потом, приглядевшись повнимательнее, проговорила озабоченно:
– Что-то ты, девка, гляжу, будто с лица спала… Заболела, что ль? Иль свекровка обижать начала? Гляди, она мне обещалась… Если что не так, я мигом приеду разберусь…
– Да нет, мам, все хорошо! А Никита не смог со мной поехать, потому что у него в больнице дежурство ночное. Как хорошо у нас, мам… Давай я сама Дуняшку подою! Можно?
– Давай… Не разучилась еще в городе-то?
– Не-а! Не разучилась! Наоборот, соскучилась! А ты, мам, пока баню затопи, ладно? Ух, как париться хочу!
Только вечером, разомлев после бани и горячего чая на травах, она осторожно попыталась рассказать матери о своих тревогах-сомнениях. Правда, странный какой-то рассказ у нее получился, непутевый. Вроде как и пожаловаться ей особо не на что… Ну, помалкивает все Никита. Книжек много умных читает. Разговаривает с ней мало. Передачу вот телевизионную обругал. Все чепуха какая-то. Да и мать ее не поддержала, наоборот, взбеленилась ни с того ни с сего:
– А какого же тебе еще рожна в замужестве надо, Маруська? Ишь, муж у нее помалкивает… Да пусть себе помалкивает на здоровье! Эх ты, простота несмышленая… Не живала с плохим-то мужиком… Иль хочешь, как я, свою жизнь прожить, чтоб сплетнями была клята да мята, да кругом припозорена? Да не приведи тебе господь… Тебе хорошего мужика судьба послала, а ты недовольна!
– Да я довольна, мам… Ты не поняла меня…
– А и понимать не хочу! Все мы, бабы, так устроены! Все нам кажется, что у других жизнь слаще… А вот насчет свекровки – тут уж ты от меня ничего не скрывай, доченька. Поглядела я на нее на свадьбе-то – больно хитра лисица… Так и стелет, так и стелет хвостом! Правду мне скажи: точно не обижает?
– Нет, мам. Не обижает. Слова худого я от нее ни разу не слышала. Наоборот, скорее…
На Ксению Львовну ей и правда было грех жаловаться. И встречала, и провожала она ее улыбками да светлым сиянием глаз. Как близкая подружка. Та самая, которая все время стремится быть рядом, поделиться секретом, пошептать на ушко, иногда и хихикнуть втихомолку… Теперь, в домашних семейно-бытовых условиях, разглядела вдруг Маруся лицо своей свекрови в чистом и природном, так сказать, виде. Без парадного макияжа. Странное это было лицо. Лицо старой девочки-капризули. Все на нем читалось одновременно: и детское непосредственное лукавство, и гримаски короткого озлобления, и совершенная вдруг взрослая пронзительность. Так же по-детски упрямо-капризно настаивала она и на своем мнении, и казалось даже иногда, что вот-вот брыкнется на пол и начнет визжать да сучить ножками…
– Нет! Нет! Ни в коем случае! Марусенька, это совершенно неправильно ты сделала! – всплеснула она как-то ручками, зайдя к ним с Никитой в комнату и увидев затеянную Марусей перестановку. – Совершенно невозможно, чтобы кровать так стояла! Это совсем не по фэн-шуй! И зеркало неправильно висит, и картина…
– Мам… Оставь, пожалуйста, – вступился было за Марусю Никита. – Пусть она делает, как ей нравится.
– Нет, дорогой сынок, ты ничего не понимаешь! И вообще, не вмешивайся. Это наши женские дела. Иди, иди отсюда… Вон лучше с отцом ступай побеседуй, он сегодня приболел чего-то… Ох уж эти мужчины, как они любят поболеть, обратить на себя наше внимание! Правда, Марусенька?
Выставив за дверь Никиту, она смешком да ласкою заставила-таки Марусю сделать все, как было раньше. И зеркало сама перевесила. И картину. И все у нее это вышло… играючи будто. Как-то даже и стыдно было на своем настаивать. Вроде как и не принципиально… Нет, конечно же в самом деле не принципиально, но Маруся потом долго чувствовала себя так, будто ее одурачили в чем. Как Буратино-простофилю. Хотя и бог с ней, с этой перестановкой… Она и затеяла-то ее просто так, от воскресного ничегонеделания. Не привыкла она к этому праздному ничегонеделанию, дома-то и минутки свободной от большого хозяйства не было. А тут… Встали утром, кофею напились, а дальше что? Другие женщины начинают уборкой, стиркой да готовкой заниматься, а у них – домработница… С пятницы еще все переделано. И в квартире порядок, и белье стирано-глажено, и в холодильнике полный обед стоит, разогрей только. Даже посуду мыть не надо – сунь ее в машину, нажми кнопочку, она сама и помоется. Времени ленивого – завались… Никите – ему хорошо. Уткнется в книжку и сидит, как истукан. Она потом, правда, тоже читать пробовала, после того разговора дурацкого про телевизионную передачу, да только не получилось у нее ничего. Это ж с детства к чтению привычку иметь надо, особое рвение, которое во взрослой жизни вроде как в потребность уже
