Маруся Климова страдала от своего имени с самого детства. Всюду в маленьком городке вслед ей неслось: «Мурка, Маруся Климова, прости любимого!» Но уж никак она не ожидала, что песня эта предопределит ее женскую судьбу. Ее возлюбленный Колька Дворкин по недоразумению попал в тюрьму, и с этого момента все пошло вкривь и вкось. Новая работа в областном центре не радовала. Не заладилась жизнь с молодым врачом Никитой, и Маруся никак не могла забыть прошлое. И тем более потому, что в новой семье все подчинялись деспотичной матери. Маруся стала задумываться, где же ее счастье? Может быть, оно осталось там, в родном провинциальном городке?
Авторы: Колочкова Вера Александровна
переходит. А в ней другие привычки с того детства образовались – утром вставать да матери по хозяйству помогать… Правда, однажды она утром встала раньше всех, порскнула тихонько на кухню да пирог с луком и яйцами к завтраку испекла. Все ели, хвалили. И Виктор Николаевич, и Ксения Львовна. Правда, как-то очень уж снисходительно-удивленно хвалили, будто посмеиваясь над ее стараниями…
Хотя для Ксении Львовны, как потом Маруся поняла, эта праздность вовсе была не праздностью, а неким состоянием души, способом существования. Однажды приспичило Марусе заболеть – слегла с высокой гриппозной температурой, чего с ней отродясь раньше не случалось. И стала невольным свидетелем ее повседневного времяпрепровождения. Нет, вовсе не сидела Ксения Львовна сложа руки, ни минуты не маялась этим ничегонеделанием! Во-первых, на тренажерах пыхтела все утро до изнеможения. Во-вторых, перед зеркалом проводила часа два-три, не меньше. Нацепит на волосы красивую круглую тряпочку, и ну давай на лицо всякое косметическое хозяйство вбивать-намазывать. То жирным чем-то блестит, то маску наложит, которая, подсыхая, превращает ее в жуткое чудовище с пустыми глазницами, а то вдруг такие рожи начинает перед зеркалом корчить – аж неудобно за нее становится. Потом она ей объяснила, что это гимнастика для лица специальная такая. Подтягивающая. Хорошо, что объяснила. А то Маруся точно подумала бы, что свекровка ее немного не в себе…
Но все это, конечно, было для нее не главным занятием. Все эти косметически-гимнастические действа происходили как бы вторым планом, на фоне бесконечных телефонных переговоров. Хотя нет, переговорами это тоже не назовешь. Если судить по ее коротким и капризно-подгоняющим «так, так…» или «ну, ну, что дальше…», это походило на выслушивание чьих-то бесконечных телефонных отчетов, перемежаемых ее короткими решительными приказами, либо одобрительными – «хорошо, согласна», либо возмущенными, вроде того – «еще чего не хватало!». Иногда, редко, правда, она разражалась в трубку длительными жесткими монологами, и звучали в этих монологах разные имена-фамилии, и цифры, и суммы, и какие из этих сумм следует «показывать», а какие вовсе не стоит… Надо сказать, что суммы звучали довольно внушительные. Маруся из вежливости особо не прислушивалась, конечно, но уши тоже не заткнешь, правда? Да и Ксения Львовна особо от нее не скрывалась… Называлось это у нее – помогать мужу в работе. И вечерами она тоже ему «помогала», то есть вытягивала из Виктора Николаевича полный словесный отчет о делах руководимой им клиники, никакими сведениями не гнушаясь. И опять отдавала свои короткие приказы, которые обычно имели форму риторического вопроса: «А тебе не кажется, Витюша, что Сергеев немного зарвался? Может, ему месячную премию в два раза урезать, чтоб знал, во что ему лезть, а во что не лезть? Ты не беспокойся, я сама позвоню завтра главному бухгалтеру…» или «Тебя и в самом деле устраивает эта новенькая секретарша? Не слишком ли глупо-сексапильно для стоматологической клиники она выглядит? Я скажу завтра менеджеру по персоналу, чтоб другую подыскал? А эта пусть завтра же и уходит. Не нравится она мне. Я надеюсь, ты не против…»
И было невооруженным глазом видно, как в медлительном, послушно-равнодушном и безысходном кивании красивой головы Виктора Николаевича уже просматривалась дальнейшая судьба глупой сексапильной секретарши, а также нехорошая перспектива месячной премии для незадачливо-вездесущего Сергеева. Маруся поначалу жалела Виктора Николаевича – очень безысходно-обидными показались ей эти его ежевечерние перед женой отчеты. А потом и сама не заметила, как так же вот, придя с работы, сидит и рассказывает Ксении Львовне о своем прошедшем рабочем дне, причем во всех подробностях… Она-то зачем докладывает, господи? Что за напасть? Никакого же вроде прямого отношения ее строительная фирма к стоматологии не имеет! И тем не менее…
– А это у мамы принцип жизни такой, ты не удивляйся… – грустно усмехнулся Никита, когда она поделилась с ним своим наблюдением. – Отец однажды совершенно стихотворное этому принципу определение дал – «благих намерений короткий поводок…».
– А почему благих намерений? Ведь это же вообще-то плохо – чувствовать себя на коротком поводке?
– Ну почему же – плохо? Мама считает, что все, что идет во благо единения семьи, не может быть плохо. Ты же сама вечером перед ней душу наизнанку выворачиваешь, ведь правда? Вон она, мол, я, в чистом виде, ничего больше за мной нет, никаких недосказанностей…
– Ну да… Получается, что так… – задумчиво проговорила Маруся. – И даже получается, что плохого в этом ничего нет… А только…
– Что – только? – с интересом и каким-то болезненным
