Марусина любовь

даже уже пальпируется. Да и по всем остальным признакам… Нет, я-то этого как не увидел, скажи? Вот уж воистину – сапожник без сапог! Семья медиков, мать твою… И отец молчал, как партизан на допросе… Терпел жуткую боль и молчал… Зачем? Не понимаю…
– И… что теперь? – убито спросила Маруся, с трудом переваривая горестную информацию.
– Что-что… Завтра с утра в больницу ложится. Ковалев его определил в онкоцентр, там все анализы возьмут. Может, еще ничего страшного? Хотя… Надо же, угасал отец на глазах, а я не видел…
В квартире, когда вошли, была тишина. Нехорошая такая тишина, напряженная. Никто не встретил их в прихожей, лишь чуть приоткрылась потом дверь спальни, явив им бледное, перепуганное лицо Ксении Львовны.
– Никита, завтра утром отвезешь отца в больницу. У него, кажется, опять приступ был. Я ему обезболивающее дала, он все равно стонал во сне… – проговорила она быстрым шепотом, обращаясь исключительно к сыну.
Маруси будто рядом с ним и не было. Не поздоровалась даже. Да Маруся и не обиделась. Глупо в такой ситуации на человека обижаться.
– А когда отвезешь, сразу ко мне, сюда! – продолжила она коротким приказом, будто плетью щелкнула. – У нас с тобой серьезный разговор будет, Никита! Ты понял? Очень, очень серьезный!
– Хорошо, мама, – отчего-то очень сдержанно и глухо проговорил Никита, отведя глаза в сторону. – Конечно, поговорим…
На работу утром Маруся не пошла. Из семейной солидарности. Позвонила Анночке Васильевне, сказалась больной. Та погудела в трубку что-то явно неодобрительное, но прогулять разрешила. В конце концов, надо же хоть раз воспользоваться положением фаворитки, раз все ее таковой считают… Ничего, обойдутся. И Анночка Васильевна один день без нее не помрет.
Проводив мужа и сына, Ксения Львовна тут же схватилась за телефон. Сидела в кресле, поджав ноги, со сна косматая, морщила и без того помятое бледное лицо, приставала с утра все к тому же Сергееву. Видно было, что делала она это через силу, да и Сергеев, судя по всему, к этому утреннему разговору не особо был расположен. Лицо ее, кроме помятой бледности, было еще и странно отечным, под глазами провисли дряблые некрасивые мешочки, и голос был совсем ей не свойственным – просящим, капризным и даже немного плачущим:
– Ну Леня! Ну что ты, как маленький, в самом деле! Ну, заболел… Ну, не будет его какое-то время… Делай все, как обычно! Собирай к девяти оперативку… Откуда я знаю, сколько он болеть будет? Не знаю я… Ну да, неделю… Нет, что ты, больше, конечно… Нет, и даже не месяц… Да не паникуй ты! Ну ладно, Леня, ладно… Хорошо, прибавлю я тебе зарплату… Сколько скажешь, столько и прибавлю… Что?! А тебе не кажется это наглостью? Да ты понимаешь, что я тебя хоть завтра за порог могу выставить с волчьим билетом? Да тебя ни одна клиника никогда больше не примет! Нахал!
Нажав на кнопку отбоя и уставившись негодующим взором на вошедшую в гостиную Марусю, будто она и была тем самым наглым Леней Сергеевым, Ксения Львовна разразилась гневливым монологом, сея меж слов все возрастающей паникой:
– Нет, каков подлец, а? Не хочет он, видишь ли, на прежних условиях… Да кто он такой вообще? Торгуется, как на базаре… Почувствовал мою слабость и диктует сидит! Кому? Мне! Да я его завтра же под зад ногой… Мальчишка! Дрянь! Он мне условия свои выдвигает, видишь ли!
– Ксения Львовна, успокойтесь… Все будет хорошо, Ксения Львовна… – испуганно лепетала Маруся, сжимая на груди бахрому роскошного дарёного пеньюара. – Может, ничего страшного и нет еще… Вот обследуют Виктора Николаевича, и выяснится, что все хорошо…
– Да ну… – обреченно махнула в ее сторону рукой Ксения Львовна. – Чего уж там выяснится… И так уже все ясно в принципе… Нет, почему он молчал, скажи? Ведь наверняка понимал, что с ним происходит! Это что, метод самоубийства такой, что ли? Боже, за что мне такие испытания, за что?
Сложив маленькие ладошки под остреньким подбородком, она подняла глаза к потолку, минуту рассматривала свернутую модерновой загогулиной люстру, потом снова перевела взгляд на Марусю:
– Нет, не понимаю… Все ж у нас было хорошо… Семья как семья, все вместе, никто не разбежался… Ты бы нам внуков нарожала… Господи, что теперь с клиникой будет, ума не приложу?
Снова схватив телефон, нервно подрагивающими пальчиками она набрала номер и с силой вжала трубку в ухо, собрав лицо в маленький грозный комочек. Однако, услышав на другом конце провода нужного ей абонента, вдруг отпустила лицо обратно, тут же изобразив на нем совсем другие эмоции. Вмиг это лицо стало снисходительным и очень доброжелательным; Маруся только ойкнула про себя, удивленно наблюдая за всеми этими метаморфозами.
– Леня… Послушай, Леня… Ну давай