Марусина любовь

не понимает… Не слышит, не видит себя со стороны! В этой своей властной жадности она совершенно искренна и естественна, как бывают искренни и естественны малые дети. Вот она я, вся перед вами! Вспыльчивая, циничная – но заботливая же! Жестокая, черствая – но при этом сильно любящая! А любовь – она ж вроде все оправдывает, любые поступки. Ребенок же тоже свои игрушки любит – попробуй отбери…
– Никит… Но ведь все матери такие… Кто как умеет, тот так и любит…
– … Нет, она, конечно, подсознательно понимает, что свою некрасивую жадность нельзя выставлять напоказ… – не слыша ее, продолжал быстро говорить Никита, – и дитя понимает, что надо при взрослых быть добрым и щедрым, иначе не получишь за обедом сладкого! Поэтому надо изо всех сил выглядеть авторитетной, идеальной, ровной, смешливой, иногда даже наивной, мечтательной… Да ты сама видела, как ловко это она умеет делать! Страшно быть объектом чужой властной жадности, понимаешь? Пусть даже и материнской! Материнская-то еще и пострашнее будет, пожалуй. Из ее ласковых объятий вырваться труднее!
– И поэтому ты и не хочешь идти работать в клинику?
– Да. Поэтому и не хочу. Я с огромным трудом отвоевал себе этот кусок самостоятельности! Пусть я рядовой, самый обыкновенный врач, но у меня за этими стенами своя жизнь, свой коллектив, свои трудности! Нет, не хочу я на поводок любви-жадности. Не хо-чу! И отец, кстати, меня сегодня прекрасно понял… Знаешь, что он мне в больнице сказал?
– Что, Никит?
– Чтоб я хватал тебя в охапку и бежал из дома куда глаза глядят… Он никогда мне раньше ничего подобного не говорил! А теперь сам сказал…
– А может, он прав, Никита? Может, мы и в самом деле квартиру снимем? Попробуем сами… Все же так живут, и ничего! Вот мне лично много не надо, я в быту вообще неприхотливая…
– Ну да. Можно, конечно, и уйти. Можно перешагнуть через мать. Пусть ее тут колбасит, пусть опять дело до психушки дойдет, как с Пашкиным уходом было… А как потом с этим жить?
Есть, спать, гулять, заниматься сексом… Жить и жить дальше, не испытывая к себе отвращения? Я же сын, я люблю свою мать, я физически не могу сделать ей плохо. Мне совестно, понимаешь? Я постоянно буду ощущать себя виноватым, зная, как она мучается своей жаждой. Хотя, может, это чувство вины и прошло бы со временем, кто знает…
– Нет, все-таки странные вы люди… – вздохнув, поднялась с дивана Маруся. Подойдя к окну, сплела под грудью руки по-бабьи, стала смотреть, как чертит дождь на темном стекле косые едва заметные крапинки. – У вас отец да муж помирает, а вы… Одна про клинику, другой про властную жажду… Каждый о своем талдычит, а о любви уже и не говорит никто. Вроде как списала уже Ксения Львовна со счетов своего мужа за ненадобностью. Вот и вся любовь. Нет, правда странные…
– Да. Странные. Ты права, – устало подтвердил Никита. Ей даже показалось, что он зевнул у нее за спиной. Помолчав, тихо добавил: – Так что не надо меня больше ни в чем убеждать, Марусь… Не старайся, ладно? Я надеюсь, ты поняла из нашего разговора, что мама меня к клинике пристраивает вовсе не из боязни подступающих материальных трудностей? Просто случай подходящий выпал – почему бы и не воспользоваться? Почему не посадить на поводок, чтоб окончательно, чтоб бесповоротно. А клиника как работала, так и будет работать дальше. И без моего директорства обойдется. А я уж как-нибудь сам со своей жизнью определюсь…
От рывка резко распахнувшейся двери Маруся вздрогнула, будто внутри оборвалось что-то. Прижав ладошки к груди, развернулась, присела без сил на подлокотник дивана. В дверях фурией стояла Ксения Львовна, смотрела на Никиту так, будто пыталась испепелить исходившей из нее задохнувшейся гневливостью. Волна материнского возмущения, по всей видимости, застряла где-то на полпути к выходу, клокотала глухо в горле, и она лишь мотала медленно головой из стороны в сторону. Страшно было на нее смотреть. Хотелось подойти и поддать легонько по спине, чтоб теснящие ее гневные слова выскочили наконец наружу. Вскоре они действительно выскочили, и без посторонней помощи…
– Сам?! Ты сам определишься со своей жизнью? Да что ты вообще можешь сам хоть каким-то образом определить? Это что, свою копеечную зарплату ты называешь самоопределением? Или твоя проститутка Наташа являлась для тебя самоопределением? Что, что ты сделал в этой жизни сам? Да если бы не я… Да если бы… Да я же всю жизнь только и делаю, что бегаю за тобой, чтоб соломки подстелить… А ты – сам! Привел ничтожную девку в дом…
– Мама! Прекрати! Пожалуйста! Я тебя прошу! – попытался пробиться сквозь поток материнского гнева Никита. – И не смей ее унижать! У тебя нет никакого права ее унижать!
– Это у меня нет права? Я тебе мать! А она кто? Да если бы я ее