Маруся Климова страдала от своего имени с самого детства. Всюду в маленьком городке вслед ей неслось: «Мурка, Маруся Климова, прости любимого!» Но уж никак она не ожидала, что песня эта предопределит ее женскую судьбу. Ее возлюбленный Колька Дворкин по недоразумению попал в тюрьму, и с этого момента все пошло вкривь и вкось. Новая работа в областном центре не радовала. Не заладилась жизнь с молодым врачом Никитой, и Маруся никак не могла забыть прошлое. И тем более потому, что в новой семье все подчинялись деспотичной матери. Маруся стала задумываться, где же ее счастье? Может быть, оно осталось там, в родном провинциальном городке?
Авторы: Колочкова Вера Александровна
думаю, в облаках витает…
– А чем она занималась?
– Она реставратор. Росписи на стенах в храмах восстанавливает, фрески. Она и комнату постепенно в реставрационную мастерскую превратила! Что-то все рисовала, наброски какие-то бесконечные делала… Нет, я, конечно, ничего против творчества не имею, но должен же человек помнить, что он не один тут живет! Надо же еще и с семьей считаться! А не так, чтоб сама по себе. Это уж потом до меня дошло, что у нее просто внешняя оболочка такая… обманчивая. Когда увидела, просто глазам своим не поверила!
– А… что вы увидели?
– Марусенька… Ты уверена, что тебе надо об этом знать?
– Да. Уверена.
– Ну… Как бы тебе это сказать, чтоб не выругаться… В общем, положила она глаз на Виктора Николаевича. Представляешь?
– В каком смысле?
– Да в самом что ни на есть прямом! Смотрю на своего мужа и не узнаю его! Будто подменили. Так у него глаз загорел, знаешь… Смотрит на нее и весь светится!
– Да ну… Может, вам показалось?
– Нет, девочка, не показалось. Меня в этих делах обмануть трудно. Он и со мной-то так себя стал вести… Как чужой… Смотрит и не видит. Слушает и не слышит. Ну, я и не стерпела, закатила ей скандал…
– И что?
– Да ничего. Слава богу, хватило ей ума уйти из дома по-тихому. Никите письмо написала, вещи собрала и ушла. Я потом почитала то письмо, даже и благодарна ей по большому счету осталась.
– А что она ему написала?
– Да так, в общем, ничего особенного… Общие фразы… Прости, мол, ухожу. Не могу с тобой жить. На развод сама подам. Слава богу, что хоть забеременеть не успела…
– А Никита? Он переживал потом?
– Ну да. Переживал, конечно. Еще как. Он тоже, знаешь, гордый… Но, как видишь, все, что ни делается, все к лучшему! Когда он тебя к нам в гости привел – помнишь? – я сразу ему сказала: вот это как раз то, что тебе нужно! И чуть ли не силой заставила его на тебе жениться! Ой, прости… Тебе, наверное, неприятно, что я так говорю… Но ты мне так понравилась, Маруся! Я тогда подумала, что такая, как ты, никогда меня не предаст. Ой, что это я говорю… То есть Никиту… Конечно же Никиту, при чем тут я… Ну чего, чего ты так грустно задумалась, Марусенька? Зря я тебе все это рассказала, наверное…
– Да ладно, ничего, – через силу улыбнулась Маруся. – Вы ложитесь спать, Ксения Львовна. И я тоже пойду. Мне завтра на работу вставать рано.
– Хорошо. Иди, Марусенька. Успокой там как-нибудь этого идеалиста несчастного, ладно? Ну вот чего брыкается так, господи? Все равно ж уступит в конце концов. Я знаю, что уступит. Самостоятельный он, как же… С ума мать сведет своей самостоятельностью. Я же ему только добра хочу… Чтоб все хорошо было, чтоб одной дружной семьей, чтоб все в одном общем деле… Кстати, и тебя бы надо в нашу клинику как-то пристроить…
– У меня специальность другая, Ксения Львовна.
– Да какая разница, Марусь? Главное, чтоб вместе!
«Ага, вместе… – неожиданно для себя вдруг неприязненно подумала Маруся, закрывая за собой дверь спальни. – Еще скажи – чтоб всегда под рукой, на одном общем и вместительном поводке, так правильнее будет. Да уж, можно Никиту понять в его стремлении хотя бы к минимальной, но все же самостоятельности…»
Работа с утра у Маруси не задалась. Никак не определялось в голове нужное сосредоточенное состояние, сколько она ни старалась. И головой трясла, и мысли посторонние от себя отгоняла – никакого толку. Да и не назовешь их уже посторонними, эти мысли. Как ни пытайся. Никуда от них, видно, не денешься. Вот и в аналитическую таблицу, над которой она трудилась с утра, они успели нагло вклиниться и внести свою дезорганизацию в четкие стройные ряды цифр. Оттого и заплясали-задрыгались все нужные экономические показатели у нее перед глазами, и получилась в итоге сущая ерунда…
Нет, все-таки за работу надо садиться с чистой головой. Вот выговориться бы кому-то, да только кому? Где здесь найти благодарного слушателя? Каждый сам по себе здесь существует, строго придерживаясь дурацкого принципа – ничего личного…
Вздохнув, она встала из-за стола, тихо прошла по проходу к двери. В белом безликом коридоре, освещенном мертвым светом люминесцентных ламп, ей стало еще хуже. Даже заплакать захотелось. Медленно добредя до кабинета Анночки Васильевны, она постучалась, приоткрыла дверь, заглянула робко:
– К вам можно, Анн Васильна?
– Заходи, заходи, Маруся! Чего ты у дверей жмешься? Проходи… Случилось что? – неожиданно приветливо встретила ее начальница. – Я смотрю, какая-то ты сегодня вялая… С мужем, что ль, поругалась?
– Нет. Не поругалась. Мы с ним ни разу еще серьезно поругаться не успели.
– Ну, а чего тогда? Неприятности какие?
– Ага. Неприятности,
