Маруся Климова страдала от своего имени с самого детства. Всюду в маленьком городке вслед ей неслось: «Мурка, Маруся Климова, прости любимого!» Но уж никак она не ожидала, что песня эта предопределит ее женскую судьбу. Ее возлюбленный Колька Дворкин по недоразумению попал в тюрьму, и с этого момента все пошло вкривь и вкось. Новая работа в областном центре не радовала. Не заладилась жизнь с молодым врачом Никитой, и Маруся никак не могла забыть прошлое. И тем более потому, что в новой семье все подчинялись деспотичной матери. Маруся стала задумываться, где же ее счастье? Может быть, оно осталось там, в родном провинциальном городке?
Авторы: Колочкова Вера Александровна
и сразу поедем! Чего уж вы так… А что врачи говорят, кстати? Анализы уже сделали?
– Ну да. Некоторые уже сделали, но не все еще. Плохи у меня дела, Марусь. Сказали, к срочной операции надо готовиться.
– Да вы что?! – ахнула Маруся, горестно выпучив глаза и прижав ладошки к пухлым щекам. Видно, слишком уж горестно это у нее получилось, потому что Виктор Николаевич взглянул на нее довольно странно – будто не поверил в искренность первой ее эмоции. Она даже растерялась несколько от этого его странного взгляда. Опустила руки, поникла стыдливо: – Ой… Я, кажется… Наверное, не надо так было…
– Ну почему не надо, Марусь… – тихо улыбаясь, тронул он ее за руку. – Никогда не думай, как надо, а как не надо… Будь такой вот, какая ты есть…
– Ой, так, может, это и хорошо, что вам операцию назначили? Вырежут все нехорошее, и дело с концом! И снова здоровы будете! А? Как вы думаете?
– Не знаю, Марусь. Честно тебе скажу – и сам не знаю. У меня такое ощущение, что я будто уже и нажился на этом свете. Вдосталь. Устал будто. Странное такое ощущение, давно уже сложившееся. Ни с кем об этом не говорил, а с тобой могу. У тебя природа такая чистая, искренняя, ты меня по-бабьи и поймешь, и пожалеешь, правда? Иногда так хочется простой обыкновенной жалости, ты себе не представляешь, Марусенька! Если я не переживу операцию, ты уж поплачь обо мне…
– Ой, да как вам не стыдно даже думать про такое! – задохнувшись от возмущения и сердито хлопнув себя по коленкам, громко возмутилась она его откровениям. – Ишь, нажился уже он на этом свете! Сам так решил! Ощущения у него, видите ли! Да мало ли какие в жизни бывают ощущения! Мне вот тоже в детстве жить не хотелось, когда меня все кругом Муркой дразнили, и что с того? Тоже было ощущение, хоть в петлю лезь…
– Муркой? А почему Муркой?
– Да ну… Долго рассказывать… Да мы и не об этом сейчас речь ведем. Вы вот что… Вы эти ваши ощущения бросьте, Виктор Николаевич…
– Ну хорошо, хорошо… – рассмеялся он грустно, откинув седую голову. – Какая ты все-таки славная, Маруся… Жаль, если Ксения тебя в своих жерновах перемелет…
– А вот не перемелет! Зубы сломает! – сама удивившись твердости своего заявления, решительно проговорила Маруся. – И меня не перемелет, и Никиту я в обиду не дам!
– Ого! Это что? Вызов? – уставился он на нее весело-удивленно.
– Ну да, если хотите. Пусть будет вызов.
– Что ж. Дай тебе Бог, девочка. Дай Бог. Может, именно тебе как раз и удастся то, чего нам с сыном не удалось… Я ведь очень виноват перед ним, перед Никитой…
– Это вы о Наташе? – помолчав, уточнила Маруся и робко подняла на него глаза. И тут же их опустила, ругнув себя последним словом – может, не надо было…
– А откуда ты знаешь про Наташу? Кто тебе рассказал? В нашей семье это вообще-то запретная тема. Исключительное табу… – так же тихо и осторожно переспросил Виктор Николаевич, пытаясь заглянуть ей в лицо.
– Мне Ксения Львовна вчера рассказала…
– Ага. Понятно. Представляю себе, что она тебе могла рассказать.
– Да ничего, в общем, особенного… Сказала, что Наташа эта сама от Никиты ушла. Собрала вещи, написала письмо и ушла. Что он переживал потом очень, места себе не находил. Она ведь правда сама ушла, Виктор Николаевич? Разлюбила, да? Или…
– Не знаю, Марусенька… – вздохнул он грустно, подняв на нее виноватые глаза. – Но если тебе так проще, пусть будет именно так. Я понимаю тебя, конечно, – женское самолюбие и все такое прочее… Пусть будет – сама, и никто ни в чем не виноват.
– Ну зачем вы так, Виктор Николаевич? – взглянула она на него сердито. – И нисколько мне не легче! Я не совсем уж дурочка деревенская, чтобы… Я всю правду знать хочу! Скажите, а Никита очень ее любил, эту Наташу?
– Да. Любил. Я думаю, что и сейчас любит. Извини – ты сама просила правды, Марусенька.
Сжавшись испуганно, она взглянула на него исподлобья и замолчала, пытаясь проглотить оскомину этой его откровенности. Противная такая оскомина – застряла колючкой в горле, и ни туда ни сюда. В самом деле – что ж это у нас теперь получается? Какую-то там Наташу, бывшую свою жену, Никита любит, а ее, законную, настоящую, выходит, нет? А зачем было жениться тогда? Никто его в ЗАГС на веревочке не тащил! Хотя чего это – не тащил… Как раз Ксения Львовна и тащила, сама вчера призналась…
– Ты, Марусенька, на меня не обижайся, пожалуйста, – виновато-просительно проговорил Виктор Николаевич, наблюдая за ее молчаливым смятением. – Конечно, не надо было тебе вот так, в лоб. Просто, знаешь, надоело все время лгать, лгать… Всю жизнь свою только и делал, что лгал! И себе, и другим… Когда женился на Ксении – себе лгал, что женюсь именно на ней, а не на ее деньгах. И Ксении тоже всю жизнь лгал, что люблю ее безумно.
