Марусина любовь

поток его откровений. – Такие перемены в близком человеке, наверное, сразу в глаза бросаются?
– Да, ты права… Ксения вообще очень чутка на такие вещи, как лисица-охотница. Она физически не может переносить чужой свободы, даже если это таких безобидных на первый взгляд чувств касается…
– Так она же ваша жена, Виктор Николаевич! Как это – безобидных? Вы что? Конечно, ей обидно было! Она же, наверное, любит вас!
– Да что ты, девочка… Ксения – любит? Нет, что ты… Это не любовь, это просто форма такая слепой безоглядной алчности… Мои близкие – моя собственность, и все тут. Может, это жестоко по отношению к моей жене звучит, но тем не менее это так. Сейчас я могу об этом говорить! В конце концов, имею право хотя бы сейчас… И ты это тоже должна понимать, кстати. Ты не подумай, что я тебя предостерегаю. Нет… Ты девочка самобытная, чистый шукшинский персонаж! Твоя природа во всех этих наших семейных закорючках сама по себе разберется. Жаль только, что Ксения втянула тебя во всю эту историю, и я не нашел в себе сил, чтоб помешать…
– Все-таки зря вы о ней так, Виктор Николаевич… Она же ваша жена… – осуждающе покачала головой Маруся. – Даже слышать мне такое неприятно…
– Да какая там жена, Марусь! – махнул он вяло ладонью в ее сторону. – Мы давно уже просто партнеры по бизнесу. Вернее, и не партнеры даже. Разве всадника и лошадь можно назвать партнерами? Конечно, вместе они, может, и составляют единый летящий организм, на который чужой глаз любуется, но от этого ничего ж не меняется! Лошадь остается лошадью, а всадник – всадником, натягивающим поводок изо всей силы. Да еще и плетью охаживающим, пока бедная взмыленная коняга не свалится в придорожную пыль… Так скакать можно очень долго, Маруся. Всю жизнь. Пока однажды не придет свое откровение. Нельзя коняге запах свободы чуять, наверное. Потому что узда для нее хуже смерти становится. Просто сил нет. И жить не хочется.
– А эта Наташа, выходит, была вроде того… Как вы сами сказали – запахом свободы была? Да? То есть Ксения Львовна вся такая приземленная да материальная, а Наташа, выходит, другая была? Не от мира сего? – пытаясь подавить свое ревнивое любопытство, спросила Маруся.
– Ну да. Это ты правильно сказала. Не от мира сего, – задумчиво улыбнулся Виктор Николаевич. – Знаешь, все эти Ксенины штучки от нее будто сами отскакивали. Ни обаяние ее доброе обманчивое, ни нарочитая холодность, ни другие воспитательные хитрые заманухи не имели к ней никакого отношения. Такая она была, Наташа… Вещь в себе… Уж как Ксения ни старалась…
Он замолчал, смотрел на нее так, будто и не видел вовсе. Марусе даже не по себе стало от этого отсутствующего взгляда. И в горле пересохло. Захотелось съежиться, исчезнуть или, наоборот, напомнить о себе как-то. Глотнув из чашки остывший чай, она выпрямилась в кресле, спросила нарочито громко:
– А как я ее найду, Виктор Николаевич? Надо у Никиты спросить, где она живет?
– Нет. У Никиты не надо, – тут же встрепенулся он. – И Ксении, пожалуйста, ничего не говори… Зачем? Я ведь ничего особенного и не хочу, просто посмотреть на нее перед… операцией. Мало ли… Да и попрощаться нужно на всякий случай… Может, уже не увижу никогда…
– Ну не надо так говорить, Виктор Николаевич! Ну что вы… Опять вы… – ноющим голосом проговорила Маруся, сама ощущая в себе эту противную вежливую фальшивость. Вот не умеет она все-таки сказать ничего умного! Только и горазда, что ныть, да охать, да глаза пучить по-деревенски жалостливо.
– Ладно. Не буду больше, – поморщился он, досадливо мотнув головой. – А Никите и Ксении о моей просьбе действительно говорить не надо.
– Хорошо, я не скажу.
– Ну, тогда вот что… Она живет на улице Чехова, дом двадцать семь. Дом приметный такой, очень старой постройки, с башенкой наверху. Подъезд первый с краю, вход со двора. Там еще рядом кафе есть… А напротив дома – кинотеатр «Современник».
– А номер квартиры какой?
– Не знаю, Марусь. В том доме моя мама когда-то жила. Там Никитка с Наташей и познакомился, когда бабушку навещал. В отрочестве еще. Вообще, мы с ним редко ее навещали – теперь каюсь, конечно, да назад уже ничего не вернешь. Ксения нас от этого родства отстранила. И мать мою за родственницу не признала. Она со всеми так поступала, кто хоть как-то посягал на ее собственность. Вот, знаешь, в последнее время меня эта мысль грызет и грызет: как так у нее это получалось всегда ловко? Вроде ничего особенного она при этом и не делала… А я? Я-то где был?
– А фамилия у Наташи сейчас какая? Она ее поменяла, когда разводилась?
– Я не знаю, Марусь. Нет, наверное.
– Она одна живет?
– Нет, с мамой. У них квартира, по-моему, однокомнатная.
– А как маму зовут?
– Мария Александровна,