Маруся Климова страдала от своего имени с самого детства. Всюду в маленьком городке вслед ей неслось: «Мурка, Маруся Климова, прости любимого!» Но уж никак она не ожидала, что песня эта предопределит ее женскую судьбу. Ее возлюбленный Колька Дворкин по недоразумению попал в тюрьму, и с этого момента все пошло вкривь и вкось. Новая работа в областном центре не радовала. Не заладилась жизнь с молодым врачом Никитой, и Маруся никак не могла забыть прошлое. И тем более потому, что в новой семье все подчинялись деспотичной матери. Маруся стала задумываться, где же ее счастье? Может быть, оно осталось там, в родном провинциальном городке?
Авторы: Колочкова Вера Александровна
же открылась, не заставив ждать…
Только в прихожей стояла вовсе не Мария Александровна. Маруся даже отступила на шаг назад, растерянно разглядывая молодую женщину-девочку с большим, кругло выпирающим вперед пузом. Опомнившись, она уже открыла было рот, чтоб поздороваться, но та вдруг затараторила быстро, сама хватая ее за руку и втаскивая за собой в прихожую:
– Ой, ну наконец-то! Как хорошо, что вы пришли! Я целый день вас жду!
– Меня? Ждете? – удивленно моргнула Маруся.
– Ну да… Пойдемте, пойдемте в комнату, я вам сейчас все покажу!
Неуклюже развернувшись, она торопливо пошла меж стеллажей с книгами, придерживая руками живот. Марусе не оставалось ничего иного, как поплестись за ней растерянно.
В комнате она огляделась мельком – здесь тоже кругом были книги, громоздились какие-то большие папки на полках, большой письменный стол завален листами бумаги, и лишь две узкие тахты под клетчатыми пледами напоминали о назначении этого помещения для человеческого жилья. Впрочем, жилье это не производило впечатления захламленности. Напротив, было здесь достаточно уютно – непонятно совсем отчего. Уютность эта шла будто из самого воздуха комнаты, исходила от стен, от окна, от старинных икон в углу, от самой хозяйки с ее пузом, от торопливого звонкого ее говорка:
– Сюда, сюда, пожалуйста! Подойдите к столу! Вот, смотрите, я вам сейчас все покажу… Вот здесь, в алтарной части храма Марии Египетской, мы только начали… Видите? Я специально сфотографировала, чтобы вам показать! Там еще работы очень много! И вот… Это уже территория Иоанно-Предтеченского скита… Там пока гостиницу паломническую разместили, но тоже скоро начнутся работы… Только мой вам совет – как приедете, сразу не приступайте! Поживите просто так несколько дней, вживитесь душой! Иначе ничего не получится. Как жаль, что мне пришлось бросить все в самом начале! Но что делать… А вы когда собираетесь ехать?
– Я? Что вы, я никуда не поеду… Простите, вы меня, наверное, перепутали с кем-то…
– Как? Вас разве не Варварой зовут? Вы не Евсеева разве?
– Нет, я не Варвара, не Евсеева… А вы, наверное, Наташа? Да?
– Да… Я Наташа…
Она подняла удивленное лицо, потом рассмеялась тихо, запрокинув голову. Приложив ладонь к груди, улыбнулась виновато:
– Ой, простите… Простите, ради бога! Мне с утра позвонили, сказали, что придет женщина, которую мне на замену в Оптину пустынь посылают, зовут Варварой… Совсем я рассеянная стала! И раньше-то не была сильно внимательной, а сейчас…
– Да ничего, бывает… – улыбнулась Маруся, исподволь ее разглядывая. Так и стояла, чувствуя на своем лице эту дурацкую любопытную улыбку. Да уж, теперь-то она Виктора Николаевича понимала…
Было, было в этой девочке-женщине и впрямь что-то до крайности трогательное. А лучше сказать – достойно-трогательное. Не было в ней, как в Марусе, румяной и свежей милоты, что называется в народе «кровь с молоком», скорее, была она ее полной противоположностью. Худая, смуглая, с черной короткой стрижкой-ежиком на голове, сидящей на длинной шее природною гордою посадкой. На лице – ни грамма косметики.
Скорее всего, там и не бывало ее никогда, косметики этой. Не нужна она была, как не нужна бывает целлофановая хрустящая обертка нежному полевому цветку. Лицо ее не было красивым в общепринятом смысле, но сразу притягивало к себе взгляд. Оленьи глаза в чуть припухших веках смотрели открыто, смело и в то же время немного отстраненно, к себе так уж панибратски не подпуская. Сразу чувствовалось, что трогательность эта была достаточно своей хозяйкой защищена – не так, как защищается нежная роза шипами, а защищена именно этой отстраненностью. Вроде того – я вас не трогаю, но и вы, уж будьте добры, не смейте ко мне лезть с обидами… Про таких говорят – рука не поднимется. Не из жалости, а просто не поднимется, и все тут. Не захочет. Не сможет. В голову ей такое не придет. Иногда в людях сразу выходит наружу скрытое их достоинство. Во взгляде, в улыбке, в повороте головы, в особенной спокойной стати-осанке, напрочь лишенной нервной напыженности… Самое удивительное, что даже беременность эту Наташину стать не портила. Было такое чувство, что живот к ее худому и маленькому телу просто взяли и прилепили, как временную декорацию, и он живет и живет сам по себе, нисколько ей не мешая и в то же время совершенно гармонично с ее обликом сочетаясь.
– Вы, наверное, к моей маме пришли, да? – вздрогнула Маруся от ее звонкого и приветливого голоска. – Ее сейчас дома нет, к сожалению. Она в издательство уехала. Хотите, я вас чаем напою? Вы не очень торопитесь?
– Нет… нет, я не к маме… – с сожалением покачала головой Маруся. – Хотя я с ней уже успела познакомиться!
