Машина неизвестного старика

что появление его в печати не пройдет для меня безнаказанным: некоторая группа людей безусловно остановит на мне пристальное внимание; и, может быть, вскоре со мною случится то же, что и с автором этого дневника.
Однако решение мое непреклонно, и я осуществлю его во что бы то ни стало.

…Наконец я нашел то, что надо.
Это не дача, а домик в лесу — бревенчатый, маленький, стоящий совсем в стороне от селения и станции.
Вокруг — только сосны.
Сквозь густую и крепкую зелень приятно глядеть на небо.
Когда идет дождь, или поет морской ветер, стряхивая небрежно с мокрых иголок голубые огни, широкие щели в стене позволяют мне слушать зеленую музыку леса.
А в тяжелые знойные дни я лежу на ковре и отмечаю в душе каждый треск, каждый шорох, неизвестно кем вызванный в глубине притаившейся чащи.
Иногда появляется желание взобраться на кровлю. И я это делаю.
Там у меня — флаг. Широкое, тонкое полотнище.
Трехцветное.
Размотав тонкий шнур, я спускаюсь.
И когда, под едва ощутимым томлением воздуха, полотно разовьется, хлестнув неожиданно свободным концом, сам не умею сказать — почему — сразу свежее становится: может быть, самый звук этот таит в себе что-то прохладное; а, может быть, ухо привыкло слышать его с тонкой мачты идущего корабля, когда морской бриз пружинит рубаху и щекочущим холодком пробегает под мышками.
По ночам звуки леса иные, чем днем. И мне кажется, что в эти часы между синих стволов, овеянных дымкою призрачных испарений, проходит та тайная полоса жизни, на которую смотреть не дано ни одному человеческому глазу.

Сегодня меня потянуло на станцию.
В шесть часов вечера приходит почтовый поезд.
К этому времени собираются дачники и ждут вечерних газет.
Есть своеобразная, острая прелесть — показаться чужим; человеком, пришедшим из леса, чтобы купить газету и скрыться опять: может быть, на день, до следующей почты; а может быть, и навсегда.
Сознание полной оторванности делает смелым, освобождает от многого и облекает обычные действия в былину красивой таинственности.
Когда идешь по площадке, небрежно постукивая стеком по запылившимся крагам, хочется надвинуть панаму поглубже, на самые глаза, и придать лицу оттенок спокойного, усталого равнодушия.
Это всегда привлекает внимание.
А потом нужно взять газету и ровными, неторопливыми шагами уйти. Не оглянувшись ни разу.
Впрочем, можно и не дождаться газеты.
Так еще лучше.
Когда я сегодня уходил таким образом, я знал, что мне вслед, кроме многих других, будут глядеть и глаза той лукавой прелестницы, которая довольно бесцеремонно заглядывала под панаму, пока я стоял у киоска с фруктовыми водами.

Открылся ли купальный сезон?
Может быть.
Хотя на рассвете в июне, конечно, никто не купается, и я могу смело рассчитывать, что буду на пляже единственным наблюдателем игры поднимающихся туманов.
Я очень люблю туманы за их неуловимость, изменчивую, призрачную красоту, за текучесть и неустойчивость форм и за тот изумительно нежный и сказочный колорит, который они придают всему, попадающему в сферу их мокрого, пьяного дыхания: они растворяют в себе грубые формы реальности, стирают черты, рушат грани: в них чудится что-то от космоса; и обыденные предметы, облагороженные близостью их, приобретают особую слитность — минутную, гибкую, каждый раз новую, но всегда находящую в чуткой душе многообразие соответственных откликов.
Странно.
Только после вторичного осмотра берега я почувствовал, что я не один.
Далеко впереди на острой косе, несомненно, был кто-то еще.
Этот «кто-то», как и все остальное, казался лишь тенью в общем царстве витающих призраков, но одушевленность его природы была вне сомнения.
Я быстро укрылся за сети, висящие длинными, мокрыми рядами вдоль берега, и на минуту задумался:
Уйти? Или выждать?
И то и другое потеряло теперь для меня всякую прелесть.
Я решился на третье.
Под прикрытием полога мокрых сетей, я направился прямо туда, где коса отделялась от берега.
Там я сел на песок и принялся ждать.
Скоро солнце прогонит багровый туман. Тогда можно будет подняться и глянуть:
Кто это, кроме меня, ходит смотреть игру умирающих призраков?…