Машина неизвестного старика

поднял бы руку на своего государя.
Пленник улыбнулся.
— Кто вы такой?.. Ваше имя? Вы немец?
Пленник, по-прежнему улыбаясь, выслушал ряд отрывистых вопросов и устало сказал:
— Я родился в Дюссельдорфе. Я сын купца… Я писатель…
Резко стукнули металлические ножны шпаги.
— Изменник!..
— Я никогда не был немцем… Потом, вы изгнали меня… Я писатель…
— Лжете! Все мои писатели, ученые и поэты живут одной мыслью со мной! Что вы знаете о французах?
Пленник шевельнулся и любезно сказал:
— Ничего, кроме хорошего…
Граф круто обернулся к нему.
— Вас расстреляют!..
— Я думаю… Один раз вы уже почти уничтожили меня… я был из бронзы. Это было на острове…
Принц Леопольд поднял брови и подумал вслух:
— Он сумасшедший.
Граф Дармштадт спросил:
— Ваше имя?
— Я скажу его вашим офицерам перед казнью… И потом, не завязывайте мне глаза… На это я смею надеяться.
Задребезжал звонок.
Граф приблизился к адъютанту и холодно сказал:
— Расстрелять!.. Перед казнью спросите его имя…
Офицер повернулся к пленнику.
— Да… Вот еще… Завяжите ему глаза.
Граф повернулся к камину и слушал, как затихали шаги пленника и звон шпор, как тихо дышал задремавший принц Генрих.
Потом несколько минут было совсем тихо. Трещали в камине дрова и вдруг резко прогремел ружейный залп…
Снова было тихо… В коридоре прозвенели шпоры.
— Это вы, лейтенант… Его имя?
— Анри Айне… Вернее, Генрих Гейне, ваше величество.
Была тишина… слегка затрещали ручки кресла у камина. Потом граф фон Цоллерн повернулся к адъютанту и тихо сказал:
— Feuer!..

Началась канонада…

Лейтенант фон Трауриг, высокий, худой, слегка сутуловатый офицер с некрасивым, прыщеватым лицом, вел свою роту по едва проходимой чаще леса, намереваясь обойти русский полк, атаковавший немецкие позиции.
Было уже позднее утро, но в густом лесу как будто бы еще только светало. Осторожно пробираясь по узкой, едва заметной тропинке, солдаты шли молча, стараясь не шуметь, почтительно пропуская вперед лейтенанта. Он то и дело останавливался, осматривая солдат, и иногда ждал, чтобы они прошли все перед ним, постоянно покрикивая, то и дело хватаясь за ременный хлыст, висевший у него на руке.
— Лучший способ сделать солдата храбрым и послушным, — часто говорил он, указывая на хлыст.
В конце прошедшей перед ним роты шел маленький, худой солдат в неуклюжих сапогах, в широкой шинели, совсем придавленный тяжестью винтовки и сумки и как будто прижатый своей нахлобученной каской.
Фон Трауригу не нравился этот солдат.
— Гей, Крацер, что у тебя за вид, — крикнул он ему, — как ты идешь… Отстать хочешь, скотина?!
Крацер шел медленно, прихрамывая, едва волоча ноги по грязной, затоптанной дороге. Он вспыхнул и взглянул на офицера.
— Трут сапоги, господин лейтенант… Трудно идти!
— Молчать! — рявкнул офицер и больно стегнул хлыстом солдата по обнаженной шее, так что тот покачнулся, но промолчал и быстрее, пошел вперед.
Лейтенант обогнал его и пошел впереди. У Крацера на глазах выступили слезы и в голове мелькнула острая, яркая мысль:
«Подожди… Первая пуля в тебя», — и он инстинктивно сжал винтовку холодными, красными руками.
Фон Трауриг обошел роту и пошел впереди, стараясь не сбиться с незнакомой дороги. Вдруг спереди донесся несомненно приближающийся шум. Фон Трауриг остановил роту и стал ждать, стараясь угадать, что бы это могло быть, и распорядившись на всякий случай приготовить винтовки.
Ждать пришлось недолго. Штук с сорок громадных зубров, распуганных из Беловежской пущи, быстро шли прямо на солдат.
Фон Трауриг облегченно вздохнул.
— С этими справимся… Ребята, пли…
Он сам выстрелил первым, намереваясь выстрелами распугать стадо невиданных зверей, но жестоко ошибся. На одно мгновение зубры опешили, но потом дружно бросились на врага, быстро свирепея, шагая через убитого лейтенантом вожака, раздражаясь запахом крови и сопротивлением врага.
Стрелять было уже невозможно. Солдаты терялись и начинали отступать, стараясь спрятаться за деревьями, укрыться от разъяренных чудовищ с всклокоченной шерстью, налитыми кровью глазами.
Вид их был, действительно, ужасен.
— Ребята, в штыки, — крикнул лейтенант