Маскарад лжецов

— С этим я справлюсь. Давным-давно пришлось зашивать рану на ноге у брата. Зашить промежность будет посложнее, но что нам остается?
Адела выгнула спину и издала душераздирающий стон. Пот ручьями катился по ее лицу. Она больше не плакала. Силы оставили ее. Осмонд, словно потерянный, бродил вокруг.
— Что мне делать, камлот? Это я во всем виноват! Я должен был оставить ее на попечении монахинь! Они бы знали, как ей помочь. Они спасли бы и ее, и ребенка!
Я потряс его за плечи.
— Прекрати! Не рви себе душу, этим делу не поможешь. Нужно что-то придумать.
— Ты должен разрезать ее, камлот, или они оба умрут. Ты же видел, как это делают. Да только я не знаю, где резать и какой длины должен быть разрез, — вступил в разговор Родриго.
— Разрезать! — Осмонд в ужасе вцепился в мои руки.
— Родриго объяснит тебе, а я спущусь в крипту за ножом Плезанс. Он чистый и острый.
Меня била дрожь, руки тряслись.
Наригорм сидела у жаровни. Перед ней в древесной золе тремя кругами были разложены руны. Мне совсем не хотелось знать, что они ей сказали. Сверху слышались стоны Аделы и успокаивающие голоса. Мне оставалось только взять котомку Плезанс и, не оборачиваясь, подняться по ступеням, но сердце не выдержало.
Мой голос еле слышно прозвучал в темноте крипты:
— Все еще девять?
Наступило молчание — такое долгое, что мне почудилось, будто Наригорм не расслышала вопроса. Мои глаза встретились с ее пристальным взглядом. Белые ресницы блестели в пламени жаровни.
— Один добавится, другой убавится, — равнодушно, как о чем-то давно решенном, промолвила она.
Значит, Аделе не жить. Мне с трудом удалось втащить свои усталые ноющие кости по ступеням, но руки больше не дрожали. Осознание того, что не я решаю судьбу Аделы, наполнило сердце спокойствием и уверенностью.
Осмонд уселся на помост позади жены. Одной рукой она сжимала его руку, другой — амулет Плезанс. Мы дали ей вина, которое Адела с жадностью проглотила. Лишь несколько глотков — если она разомлеет, то не сможет тужиться. Под ногами роженицы разложили солому, которую вытряхнул из ящиков Зофиил.
Итак, сорочку вверх. Острый нож Плезанс оставил на коже Аделы быстрый и точный разрез — вперед и назад. Адела вскрикнула. Кровь обагрила мои руки и хлынула на пол.
— Родриго, положи руки ей на живот. Когда она натужится, дави. Мягко, но сильно. Тужься, Адела, тужься!
Показалась багровая головка, алая от материнской крови. Теперь бы просунуть палец в скользкую подмышку.
— Еще раз, Адела!
Закрыв глаза, она выгнулась назад, застонала сквозь сжатые зубы и замотала головой.
— Ну же, ты сможешь, Адела! Подумай о Марии, о ее первенце, у тебя получится!
Адела согнулась, глаза округлились от боли и напряжения. Еще один рывок, Адела взвизгнула, и ребенок выскользнул наружу, обдав меня горячей струей жидкости. Посиневший младенец с закрытыми глазами лежал на моих коленях и молчал. Он был прекрасен, но неподвижен. Тростинку в одну ноздрю, в другую. Теперь в рот. Ребенок не дышал. Еще одна тростинка: поочередно в ноздри, снова в рот. И опять ничего. Адела привстала, зовя своего первенца, но Осмонд, склонившись над ней, заслонял обзор. Остальные молча наблюдали за мной: так, сначала обмотать пуповину нитью, теперь отрезать.
— Родриго, дави ей на живот, чтобы вышел послед.
Теперь следовало взять ребенка за ноги и шлепнуть по ягодицам. Младенец не откликался. Нужно отойти к окну, подальше от Аделы.
Наригорм стояла в проеме двери и безучастно наблюдала. Не буду смотреть на нее! Внезапно меня затопил гнев. Сначала Плезанс, теперь безвинный младенец! Я не позволю рунам победить! Наригорм не одолеть нас! Не желаю снова увидеть на ее лице эту торжествующую ухмылку! Головка младенца безвольно свисала вниз. Попробую растереть грудку, теперь ручки и ножки — вдруг этим я пробужу затаившуюся внутри жизнь? Адела плакала, снова и снова спрашивая, почему ее ребеночек молчит. Сильнее, еще сильнее! Внезапно под моими пальцами что-то шевельнулось, словно слабая икота. Сразу за толчком раздался тоненький плач. Грудка ребенка поднималась и опускалась, крохотные кулачки сжимались и разжимались, готовясь сражаться за место в этом мире.
Часовню наполнили радостные возгласы и смех. Родриго тряс Осмонду руку. Адела тянулась к своему первенцу. Он был весь в крови и слизи, но тельце под ними постепенно розовело. Кулачки сжимались, словно пытаясь схватить что-то, для нас невидимое. Адела лежала на спине, прижимая ребенка к груди, слабая улыбка играла на ее губах. Смертельно-бледное лицо покрывал пот, роженицу бил озноб. Кровь текла на помост и капала на пол часовни.
Наригорм все еще стояла