Маскарад лжецов

эту напасть или двери и окна в раю стоят заколоченные, а тела херувимов догнивают на позолоченных мостовых?
Рядом с каждым городом и деревней чернели могильные ямы, возле которых дымились костры из прошлогодних листьев и всякого хлама. В одном месте толпа молча наблюдала, как люди в масках швыряют мертвые тела в общую могилу. Внезапно из ямы раздался детский крик, и женщина кинулась вперед, но ее оттащили соседи.
— Это газ выходит из тел, — монотонно, словно про сбор урожая, бубнил мужской голос в толпе. — Кажется, будто движется рука или поднимается грудь, но это гниение. Нечего смотреть на трупы. Раскачивай да бросай.
Одна из женщин повернулась, собираясь уходить, и тут ее внимание привлекло мое лицо.
— А я тебя помню.
Еще бы, мой шрам не скоро забудешь. Мне ее лицо тоже показалось смутно знакомым.
— Помнишь свадьбу калек? Твои приятели-музыканты на ней играли. Такие красавцы, особенно тот, что помоложе.
— А на тебе был желтый киртл.
— Надо же, не забыл! — заулыбалась она.
— Кажется, из-за тебя еще завязалась драка.
Женщина поморщилась.
— А твои приятели с тобой? — спросила она с надеждой.
Слезы сами полились у меня из глаза, но слова не шли с губ.
Женщина поникла и отвела взгляд. Сегодня никто не расспрашивал вас, что сталось с вашими близкими. Что ж, спасибо и на том.
— Свадьба спасла деревню?
Женщина пожала плечами.
— Да разве тут убережешься! Правда, я скоро ушла оттуда. Эдвард оказался ревнивцем почище отца, тот тоже любил руки распускать. Вот я и сбежала к другому, да только и с ним недолго прожила. Но я не жалею, в конце концов я неплохо пристроилась — вокруг полно мужиков, готовых раскошелиться, если сумеешь их приласкать. Особенно сейчас, когда каждый раз может оказаться последним.
Она мотнула головой в сторону ямы.
— Сам понимаешь, если нечего терять, живется легче.
Лицо женщины затуманилось печалью.
— А вот музыкантов мне жалко. Тот молоденький был писаный красавец.
Мне захотелось отблагодарить ее за память.
— Возьми это, продашь кому-нибудь, купишь себе еды. Ценная вещица, дорого стоит. Мощи святого Бенедикта.
Мне не хотелось обманывать женщину, говоря, что мощи уберегут ее от чумы, да никто в такое и не поверил бы. Она отвела мою руку.
— Почему ты отдаешь их мне?
— В наказание за преступление, которое я совершил.
— Я не смогу помолиться за тебя. Давно забыла все молитвы.
— Вот потому и бери. Не хочу обменивать их на молитвы. Что проку в молитвах? Это подарок за то, что ты не забыла.
— Спасибо, господин.
Она была последней, кто назвал меня «господином».
Меня гнала вперед уверенность в том, что, как ни спеши, вовремя все равно не поспеть. Но окна в замке оказались не заколочены, а черные кресты не пятнали дверей. Мне было страшно войти в ворота. Не знаю, что было страшнее: увидеть в глазах моих детей ненависть, как у Родриго, или равнодушие. Шли часы, люди проходили мимо, принимая меня за побирушку, пока кто-то легонько не потянул мой рукав.
Знакомые глаза на незнакомом лице.
— Это вы! Я весь день не свожу с вас глаз! Матушка всегда говорила, что когда-нибудь вы вернетесь.
— Ты меня знаешь?
— Слыхала про ваш шрам. Вряд ли вы меня вспомните. Сесиль, дочь молочницы Мэрион. Она часто рассказывала мне о том дне, когда вас ранили, а то, как вы уходили из дома, я и сама помню.
— Мэрион… да, вспоминаю. Она жива?
Лицо Сесиль стало печальным.
— Умерла год назад. Давненько вас не было.
— А мои сыновья?
— Хозяином замка теперь Николас.
— Младший. Значит, Филипп и Оливер умерли.
Сесиль поджала губы.
— Николас обрадуется. Я часто слышала, как он рассказывал о вас своим детям. За годы ваша история успела обрасти невероятными подробностями! А теперь вы все поведаете им сами!
— У меня есть внуки?
Сесиль просияла.
— И даже правнуки!
Несколько шагов до замковых ворот оказались самыми трудными в моей жизни. Встреча с родными страшила больше, чем свидание с духами. Мне было не привыкать путешествовать рядом с призраками. Бояться следует не мертвых, все зло на этом свете от живых.
Перед глазами постоянно стояло ее лицо, в ушах звучали ее крики. Как там говорил Сигнус? «Тому, кто причинил зло ребенку, нет прощения». Смерть Наригорм тяжким бременем лежала на моей совести. Мне даже не хватило духу убить ее собственными руками! Я хуже того башмачника, что задушил девочку и перед смертью успел увидеть в ее глазах ужас и боль.
Но тут же на память приходило торжество в глазах Наригорм, когда она заставила Родриго упасть на колени в ядовитом болоте, и жалость