Маскарад лжецов

злил Родриго, который был рядом и все прекрасно видел.
Родриго купил мази и по два раза на дню втирал их Жофре в руку, без устали вещая, что руки — его талант и средство к существованию, что даже небольшой ушиб может закончиться серьезной бедой и что именно этим заканчивается пьянство. Если Жофре и чувствовал легкое раскаяние, оно быстро сменилось упрямой злостью. Даже мне стало немного жаль юношу.
— Отстал бы ты от мальчика, Родриго. Кто в его лета не лез в драку, чтобы произвести впечатление на девушку. Себя вспомни — неужто ты задумывался о последствиях, прежде чем пустить в ход кулаки?
— Такой талант грех губить, камлот. Жофре станет величайшим музыкантом, если возьмется за ум.
— А если он не хочет?
— Музыка — его жизнь. Только посмотри ему в лицо, когда он играет.
— Я вижу это на твоем лице, а насчет мальчика не уверен. Талант, даже великий, его не радует.
Родриго долго смотрел на капли, стучащие по лужам, потом сказал:
— Тогда пусть учится жить без радости.
— Как ты?
Он не ответил.
Сейчас Родриго вышел из трактира и зашагал к нам. Лицо его было мрачнее тучи. Он опустился на плотный ковер прошлогодней листвы перед Аделой и сделал основательный глоток эля, прежде чем протянуть фляжку мне и утереться ладонью.
— Il sangue di Dio!

Я спущу шкуру с этого молодчика, как только его найду! Обошел все трактиры и питейные заведения в деревне — нигде его нет.
— А он тебе сейчас нужен?
— Ему надо заниматься, камлот. Он мой ученик, а считает, что уже всему научился. Ты слышал, как он вчера пел?
— Людям понравилось.
— Людям! Да они не отличат правильно взятой ноты от воплей влюбленного кота. Это было… — Он, не находя слов, в ярости ударил кулаком по ладони. — Это был позор, оскорбление ушей Божьих. Как будто он за пять лет ничему не выучился! А ведь третьего дня пел хорошо. Не превосходно, но вполне пристойно. Если можешь петь в один вечер, почему не можешь в другой?
Третьего дня мальчик пел не просто пристойно. Он пел как ангел. Каждая нота была верна и безупречна, чистый альт взмывал так высоко к небесам, что утихли даже шумные гуляки. Пенье лилось из глубин души, любой дурак это слышал, и любой дурак мог понять отчего. Тем вечером в трактире были Адела и Осмонд, и каждая песня обращалась к тому углу, в котором они сидели. Адела, прислонившись к мужу, задумчиво смотрела в огонь, лицо ее было безмятежно.
На следующий вечер они не пришли. Адела устала и рано ушла в сарай за трактиром, Осмонд, чтобы ей не скучать, отправился туда же резать деревянных чертиков. Жофре, которого Родриго заставил петь для паломников, весь вечер был хмур и недоволен. Он вспыхивал надеждой всякий раз, как открывалась дверь, и тут же мрачнел пуще прежнего, поняв, что это не его любовь.
Неужто Родриго не видит, что Жофре вне себя от страсти? Может быть, он так привык к мрачным настроениям ученика, что не замечает разницы. Во всяком случае, сейчас заговорить об этом было нельзя, поскольку Адела, сидевшая рядом со мной, тоже, очевидно, ни о чем не догадывалась.
Злость мешала Родриго долго сидеть на месте, и вскорости он вновь отправился на поиски, бормоча себе под нос проклятия и угрозы.
Адела смотрела, как он стремительно уходит, расплескивая грязь.
— Он ведь не поколотит мальчика, а?
— Он будет ругаться и грозить, но ничего ему не сделает. Увы. Жофре чего-нибудь наговорит, и Родриго, как всегда, смягчится.
Она широко открыла глаза.
— Ты считаешь, Родриго должен его побить? Но ведь ты всегда защищаешь Жофре. Сколько раз говорил Родриго не читать ему столько проповедей.
— Бесконечные проповеди лишь убеждают Жофре, что на нем вечный позор. Тот, на ком позор, не прощен. Наказание хотя бы подводит под делом черту.
Адела прикусила губку.
— Но многое не поправишь, как сурово ни наказывай. Наказание не всегда приносит прощение, камлот.
Под моим испытующим взглядом она покраснела и торопливо добавила:
— Но ведь ты сказал, Родриго его простит?
— Простит и прощает от всего сердца, но Жофре не чувствует себя прощенным, а главное — сам не может себя простить.
— За то, что плохо поет? Ведь это всего лишь музыка. Ну спел плохо в один вечер, что за беда? Завтра споет лучше.
— Не вздумай повторить при Родриго «всего лишь музыка». Когда-то он сказал мне, что проматывать музыкальный дар — хуже убийства. «Музыка, — объявил он, — ценнее самой жизни, ибо надолго переживет своего создателя». Впрочем, он итальянец, а они ко всему относятся со страстью; могут повеситься из-за дурно сшитой рубахи или утопиться из-за пары прекрасных глаз. Англичанин способен прийти