Маскарад лжецов

родственников вешали гирлянды, оставляли еду и эль, дабы убедить мертвецов, что их помнят. Увы, покойников не так просто обмануть: они все равно вползали в дома, царапались в двери, стучали в ставни. Мы, дети, забивались вместе в постель, уверяя друг друга, что ни капельки не боимся, и тихо дрожали под одеялом, ловя каждый шорох и завывание, радуясь тому, что можно прижаться к теплым живым братьям и сестрам. Однако взрослым не спрятаться от своих призраков, поэтому мы, как прочие постояльцы монастыря, вышли в холодную ночь, чтобы вместе с монахами помолиться в церкви об упокоении близких — наших, их и о тех, кого уже некому помянуть.
Convertere anima mea in requiem tuam… Обратися, душе моя, в покой…
Рядом со мной Родриго вздохнул и перекрестился, повторяя слова вместе с монахами; привычное течение службы умиротворяло его, как собаку — тепло домашнего очага. Острый нос Сигнуса черным силуэтом вырисовывался в свете свечей; юноша смотрел в пол, словно боялся встретиться взглядом с кем-нибудь из живых или мертвых. Адела, положив руку на плечо Наригорм, смотрела то на нее, то на Осмонда, словно все трое уже одна семья. Интересно, возьмут ли они девочку с собой, когда отыщут, где жить? Оба полюбили ее если не как дочь, то как племянницу, но что будет после рождения ребенка? Вряд ли Наригорм легко смирится с тем, что ее потеснили в их сердцах.
Зофиил, прямой, как палка, смотрел прямо перед собой. Трудно было сказать, молится он или нет. И если молится, то о ком? О жене? О ребенке? Никто ни разу не спросил, была ли у него семья. Не верилось, что он мог так долго быть вежливым с женщиной, чтобы попросить ее руки, но, возможно, в юности он был иным человеком, добрым и мягким, способным на проявление чувств. Что, если именно неверная жена ожесточила его против всего слабого пола? Кто знает. Мысль о женщинах заставила меня обратить внимание, что Плезанс в церкви нет. Странно, она производила впечатление женщины набожной. А вот отсутствие Жофре, напротив, нисколько меня не удивило.
Горело совсем мало свечей: темнота в церкви должна была напомнить молящимся о грядущем могильном мраке. Перед ограждением солеи установили пустой гроб, в каждом углу которого зажгли по свече. Он стоял, готовый принять покойника, если не сегодня, то завтра. Смерть — единственное непреложное в жизни, словно говорил он нам.
Стены и колонны церкви были сплошь расписаны библейскими сюжетами и сценами из жизни святых. Днем зелень и лазурь, киноварь и золото сверкали ярче только что законченной вышивки, сейчас же свечи были поставлены так, чтобы озарять не золотые нимбы святых и округлые груди Богородицы, но алые языки, рвущиеся из адского зева, где грешники воздевали руки, тщетно моля о прощении, а двуликие бесы вилами заталкивали их в самое пекло. О тех, кто в аду, молиться уже поздно, однако фреска учила нас, что тех, кто в чистилище, можно вызволить усердной молитвой.
Под фреской были сложены приношения — кольца, пряжки, ожерелья, серебряные распятия и горшочки с драгоценными пряностями — сделка верующих с церковью, земное добро в обмен на молитвы святого Одилона, постановившего, что все монахи Клюни должны день в году посвящать молитве о душах в чистилище вдобавок к обычному поминовению усопших.
Вереница монахов остановилась перед фреской. В полумраке церкви, под надвинутыми капюшонами, они все казались безликими.
Quia eripuit animam meam de morte… Яко изъят душу мою от смерти…
Избавит ли Господь монахов от смерти? Пощадит ли монастырь? Если верить слухам, чума поражает равно священнослужителей и мирян. Но если она проникнет в монастыри, кто будет молиться о мертвых? И выйдут ли из чистилища те, что лежат в общих могилах, если их некому будет помянуть?
Монахи попарно вышли в темноту, неся толстые свечи под роговыми колпачками для защиты от ветра, который ворвался в церковь, едва распахнулась тяжелая дверь. Мы двинулись следом, словно похоронная процессия. Служба еще не кончилась; предстояло окропить святой водой могилы монастырской братии.
Снаружи было темно и зябко. Дождь почти перестал, но ветер усилился, словно не желая давать нам поблажку. Он рвал нашу одежду, гнул ветви тиса так, что они стонали, будто грешники в чистилище. Мы сгрудились под плодовыми деревьями, которыми было засажено кладбище, пытаясь укрыться друг за другом от пронизывающего ветра. Монахи шли от холмика к холмику, взмахивая пучками иссопа, однако святая вода почти не попадала на могилы — ее уносил ветер.
Dirige, Domine, in conspectus tuo viam meam… Исправи, Господи, пред Тобою путь мой…
Внезапно в дальнем конце кладбища кто-то пронзительно захохотал. Монахи смолкли и повернулись на звук. Мы все напрягали слух, но различали лишь