Маскарад лжецов

стон деревьев да завывания ветра. Монахи возобновили пение, и тут смех раздался снова.
Приор монастыря выступил вперед, поднял свечу и чуть дрожащим голосом выкрикнул:
— Кто там? Выйди и покажись, кто бы ты ни был!
Однако свет свечи проникал во тьму не более чем на несколько футов.
— Выйди! Повелеваю тебе во имя…
Приор еще не договорил, как три темные фигуры поднялись с земли и ринулись вперед.
Кто-то в толпе закричал и попытался вскарабкаться на кладбищенскую стену. Даже монахи попятились, крестясь, но приор был посмелее. Он, выставив вперед распятие, бормотал: «Libera nos a malo… Избави нас от лукавого…» — покуда три фигуры продолжали двигаться на него.
Когда они наконец вступили в круг света от свечи, мы увидели, что это люди, причем вполне живые. Двое были мне незнакомы, но одежда выдавала в них послушников. Третьего мы узнали сразу — это был Жофре, мертвецки пьяный, как и его товарищи. Он, отделившись от послушников, подошел к ближайшей могиле, поднял фляжку и отвесил шутовской поклон.
— Здравствуй, брат… брат Костяк… Ты же не хочешь воды, верно? Н-нахлебался ее вдоволь. Я тебя лучше винцом угощу… — Он вылил немного воды на холмик. — Пей, не вешай нос… хм, погоди, у тебя ведь нет носа… — Он хихикнул. А вот еще немного твоим жучкам-червячкам.
Жофре вылил на могилу остатки вина, пошатнулся, зацепился ногой за холмик и рухнул прямо в объятия приора, на чью широкую грудь и сблевал весь сегодняшний ужин.

Счастье, что нас не выставили за ворота сразу же, но благодарить следовало не милосердие приора, а его решимость во что бы то ни стало выпытать все подробности возмутительного происшествия. Ясно было, что от трех молодых людей ничего не добьешься до утра, пока они не проспятся.
Монахи оставили послушников на голых холодных досках в келье для отбывающих покаяние, где обоим предстояло томиться под замком до тех пор, пока приор определит им кару. Однако нам позволили отнести Жофре на конюшню и уложить на солому, чтобы если он снова будет блевать, так хоть не на постель. Родриго, белый от ярости, всю дорогу ругал ученика. Сигнус, единственный из нас, кто в это время проявил хоть какое-нибудь сочувствие к Жофре, уговаривал старшего музыканта идти спать, обещая, что посидит с юношей и проследит, чтобы тот не захлебнулся во сне рвотой.
Зофиил в бешенстве обернулся к нему:
— Да пусть захлебнется! Нам только легче будет. Ты что, не понимаешь, что теперь нас тут долго не забудут? Если кто-нибудь заглянет в монастырь с расспросами, монахи вспомнят тебя и через год, и через два — и все по его милости! Второй раз мы из-за этого бездельника остаемся без крова — назавтра нас точно отсюда выгонят!
Родриго только сейчас понял, чем выходка Жофре грозит Сигнусу.
— Я даже не знаю, как просить прощения у тебя, Сигнус… у вас всех. — Он схватил бесчувственного Жофре за плечи и затряс. — I denti de Dio! И как у тебя совести хватило?! Ты же клялся мне после…
— Зря слова тратишь, — нетерпеливо перебил его Зофиил. — Сигнус в кои-то веки прав: пусть проспится, воспитывать его будешь завтра. Но тогда уж преподай ему урок, какой не скоро забудется. Слишком далеко зашел он на этот раз, такое нельзя спускать. Если не угомонится, скоро окажется на виселице, и виноват будешь ты.
На следующее утро Жофре отнюдь не ласково подняли с первыми лучами солнца. Он был бледен, жаловался на тошноту и головную боль, однако страдал совсем не так сильно, как хотелось бы Зофиилу, и уж куда меньше своих вчерашних собутыльников, не привыкших к чрезмерным возлияниям. Когда их вытаскивали из кельи, оба держались за голову и морщились от малейшего звука.
Допрос показал, что виновны все. Дело было так: вчера Жофре разговорился с тремя послушниками, из которых двое были новициями, то есть готовились принять обеты, а третий просто нес трудовое послушание в монастыре. Кто предложил сыграть в кости, так и не выяснилось — каждый указывал на другого. Так или иначе, сели играть. У Жофре были деньги, у послушников — нет, и они поставили раздобытое в кладовой вино. Сперва самую малость — не столько, чтобы пропажу заметили, и уж тем более не столько, чтобы опьянеть. Однако после первых глотков они утратили осторожность; ставки начали расти, походы в кладовую возобновились. Когда зазвонил колокол, призывая на поминальную службу, тот из новициев, который выпил меньше всех, благоразумно оставил игру, проник в церковь через боковую дверь и, пользуясь темнотой, присоединился к процессии в надежде, что его опоздание не заметят. Однако остальные продолжали играть и пить; они так захмелели, что не обратили внимания