Маскарад лжецов

нет мышиного гнезда, укрыть мешками и устроиться сверху с намерением последовать примеру молодого музыканта.
Меня только-только начала заволакивать дремота, когда дверь внизу растворилась и вошел Родриго. Он аккуратно повесил фонарь на крюк и закрыл дверь на тяжелый засов, после чего остановился над храпящим Жофре и долго на него смотрел. У меня вырвался тихий вздох: теперь-то никому поспать не удастся. Судя по решительному виду, Родриго намеревался прочесть ученику мораль, которую сдерживал в себе весь день. Выслушивать его нравоучения мне не хотелось; самым разумным было бы оставить их вдвоем и отправиться к остальным. И тут, о ужас: я приподнимаюсь на локте и вижу, что у Родриго в руке.
Он нагнулся и сдернул с Жофре плащ. Юноша, не открывая глаз, что-то забормотал и потянул плащ обратно, однако Родриго твердо вознамерился его поднять.
— Вставай.
Жофре открыл глаза. В следующий миг он уже был на ногах и пятился в угол сарая. Испуг его нетрудно было понять: Родриго держал в руке плетку, какой наказывают собак.
Учитель и ученик смотрели друг на друга, напряженные и застывшие. Лицо Родриго выражало угрюмую решимость.
— Бог свидетель, я не хотел этого делать. Однако я не могу спокойно стоять и смотреть, как ты себя губишь. У тебя такой талант! Я не позволю, чтобы ты втоптал его в грязь. Зофиил прав: твое поведение — моя вина. Я за тебя отвечаю. — Он покачал головой, словно понимая, что вновь обращается к глухому. — Я пытался тебя увещевать, но ты не слушал. Многие говорили, что мне давным-давно надо было перейти от слов к делу. — Он сглотнул и самым суровым голосом, на какой был способен, выговорил: — Снимай штаны, ragazzo.
Жофре стоял неподвижно, явно не веря своим ушам.
— Ты меня слышал. Снимай штаны. — Родриго сел на деревянный лежак и выставил ногу.
Итак, он решился побить Жофре, но не по спине, как бьют слуг, мелких преступников и мучеников, что позволяет им хотя бы хранить стоическое достоинство, а как мальчишку, унизительно. Это было неумно. Жофре заслужил порку, но не такую, и ничего хорошего из этого выйти не могло.
— Пожалуйста! — взмолился Жофре. — Я больше не буду! Клянусь!
— Нет! — взревел Родриго. — Я не желаю больше выслушивать твои обещания! Делай, что сказано, или, клянусь, я выволоку тебя наружу и отлуплю у всех на глазах. Видит Бог, ты это заслужил.
Жофре, покраснев до кончиков волос, начал развязывать пояс, но руки у него дрожали так, что прошла целая вечность, прежде чем штаны упали на пол. Он стоял, повесив голову, словно понимая, что теперь ему никуда не деться, а когда Родриго сделал знак рукой, обреченно подошел и, не поднимая глаз, лег на его ногу. Родриго, крепко держа ученика за шею, задрал на нем рубаху.
Тугие юношеские ягодицы поблескивали в неярком свете, смуглая кожа была такой гладкой, такой безупречной, что хотелось ее погладить. Если бы мышцы не свела нервная судорога, можно было бы сказать, что это статуя античного бога. Родриго медлил, словно не находя в себе сил поднять руку на такую красоту. Возможно, он бы отступился, если бы Жофре не захныкал:
— Пожалуйста, я клянусь…
Это предрешило его судьбу. Родриго сжал плетку так, что побелели костяшки пальцев.
— Нет, Жофре, на сей раз ты не отвертишься, — тихо промолвил он.
Плетка взметнулась и упала. Жофре только вздрогнул и еле слышно ойкнул. Темный, быстро вспухающий след остался на его ягодицах. Плетка взмывала и падала снова и снова. Мышцы Родриго от долгих лет игры на лютне стали как железо, и он бил ученика с точностью музыканта, бил обреченно, угрюмо и методично, делая промежутки между ударами, чтобы боль от каждого ощущалась отдельно. Жофре кусал руку, чтобы не закричать. Однако Родриго явно решил преподать ему урок, который забудется не скоро. Кровь блестела в свете фонаря, а он все не останавливался.
Жофре рыдал в голос, слезы лились из его глаз — слезы не только боли, но и стыда. «Прости, прости». Казалось, в кои-то веки слова и впрямь идут от сердца.
И они словно разрушили заклятье. Родриго внезапно отбросил плетку, поймал мальчика в объятия, стиснул изо всех сил и начал качать. Жофре безудержно рыдал, как будто внутри прорвалась плотина, через которую хлынули боль и стыд души.
— Зачем ты это делаешь, ragazzo? — шептал Родриго. — Ты так красив, перед тобою вся жизнь.
— Я так… так боюсь. Не могу… с собой совладать. Пытаюсь, но… не могу.
— Знаю, знаю.
Рука, недавно сжимавшая плеть, двинулась вниз по напряженной шее, по изгибам и ямкам, над разорванной в кровь кожей. Родриго наклонился, чтобы поцеловать ученика в затылок, между слипшихся от пота каштановых кудрей. Жофре поднял заплаканное лицо. Он поцеловал Родриго в губы,