Маскарад лжецов

сперва неуверенно, потом страстно, почти со злобой. Родриго откинулся на жесткие доски лежака, и Жофре, извиваясь, вполз на него сверху. Теперь настал черед Родриго лежать неподвижно, пока Жофре терся чреслами о его чресла, покрывая лицо и шею наставника жаркими поцелуями. Двигались лишь руки Родриго; он гладил юношу по спине, как мать гладит расстроенного ребенка.
Когда Жофре забился, с протяжным стоном выгибая спину, Родриго крепко прижал его к себе, словно хотел сберечь от саморазрушения, сдержать страсть юноши в своем теле.
Жофре коротко вскрикнул, сполз на лежак и почти мгновенно уснул. Он лежал ничком, закинув руку за голову, в задранной рубахе, спина блестела от пота. Желтые отблески фонаря вспыхивали на прилипших к голове волосах, отчетливо вырисовывали каждую мышцу. Лицо, мокрое и раскрасневшееся, было тем не менее умиротворенным и безмятежным. Приоткрытые губы воплощали в себе невинность ангела, еще не падшего с небес.
Родриго, приподнявшись на локте, разглядывал спящего, словно хотел запечатлеть в памяти каждую черточку его красоты. Потом он встал, поднял с пола плащ, укрыл Жофре, подобрал брошенную в угол плетку и устало вышел во двор. На пороге он обернулся к спящему юноше. В слабом свете фонаря видно было, как слезы бегут по его щекам.

Ночью мы снова слышали волчий вой. Слышали все, так что теперь его нельзя было списать на дурной сон, вызванный усталостью. Мы решили съесть ужин в старом трактире, пусть и забитом старухиным хламом. Осмонд ворчал, что в сарае хоть и холодно, там, по крайней мере, есть куда локти расставить, но сдался на мои убеждения: нехорошо-де обижать вдову, отвергая ее гостеприимство, да и Аделе лучше посидеть в тепле, пока не наестся горячего. На самом деле мне не хотелось, чтобы все вошли в сарай и увидели Жофре.
По правде сказать, вдова вряд ли знала, что такое гостеприимство. Покуда мы освобождали место, чтобы сесть, она бегала вокруг, не давая нам ничего трогать: задвигала горшки под столы, составляла бочонки в шаткие колонны и постоянно приговаривала, что знает каждую вещь в доме — не думайте, мол, ничего прикарманить. Подозреваю, что она бы и вовсе нас выставила, если бы не дразнящий аромат горячего варева. Даже псы сделались невероятно дружелюбны и, как только похлебка забулькала и из глубин котла пошел восхитительный запах говядины, принялись, жалобно поскуливая, лизать нам ноги. Наконец — казалось, часы спустя, потому что мы сами были голодны, как собаки, — Адела с Плезанс объявили, что ужин готов, и велели Наригорм сходить за Зофиилом, Сигнусом и Жофре.
— Жофре звать не надо, — быстро сказал Родриго.
Адела нахмурилась.
— Конечно, мальчик провинился, но есть ему все равно надо. У бедняги со вчерашнего дня крошки во рту не было.
Вновь потребовалось мое вмешательство.
— Жофре спит. Ему неможется с перепою. И все-таки Адела права: есть ему надо. Наригорм, позови Сигнуса и Зофиила, а я схожу к Жофре. Ну, беги! Чем скорее приведешь всех, тем скорее сядем за стол.
Последние слова пришлось добавить, потому что девочка смотрела на меня льдисто-голубыми глазами, словно не слыша или не веря.
Зофиил, будь он здесь, наверное, сказал бы, что мальчишку стоит оставить без ужина, однако Жофре и так был достаточно наказан. Никто не должен страдать от голода долгой холодной ночью, когда есть еда. Плезанс положила в миску мяса и дала мне плоский, только что испеченный хлебец, чтобы отнести Жофре.
На полпути к сараю меня нагнал Родриго.
— Жофре… я…
— Знаю. Я видел, как ты входил в сарай с плеткой, и догадываюсь, для чего.
Язык не повернулся сказать, что все произошло на моих глазах.
Родриго скривился.
— Я должен был это сделать. Ты понимаешь? Никакая порка не идет в сравнение с тем, что было бы, если бы приор отдал Жофре под суд. Будем надеяться, что наказание приведет его в чувство.
— Если не приведет, то я и не знаю, что делать.
Что можно было на это сказать? Одно не вызывало сомнений: учителю и ученику пока лучше не встречаться.
— Иди поешь, Родриго. Я к нему схожу.
Он стиснул мое плечо.
— И снова я твой должник, камлот.
Жофре еще спал, свернувшись калачиком и натянув плащ до подбородка. Однако, стоило поставить миску и положить хлеб на доски рядом с ним, он со стоном проснулся и, кривясь от боли, попытался сесть.
— Я подумал, что тебе лучше поесть здесь. Я случайно видел, как Родриго сюда заходил. А судя по тому, как ты кривишься, он тебя высек. Постараюсь задержать остальных, насколько смогу, ты же ночью лежи тихо. Если Зофиил услышит твои стоны, то