Маскарад лжецов

сразу догадается обо всем. Или сочини, что врать, или терпи и молчи. Готов поспорить, что ты еще не скоро сможешь сидеть или ходить, как все.
Жофре сжал кулаки.
— Зофиил-то во всем и виноват! Если бы не он, Родриго ни за что бы меня не побил! Никто не вправе обходиться со мной как… как с маленьким.
— Родриго ни за что бы тебя не побил, если бы ты не дал ему повода. Тебе повезло. Многие хозяева наказывают подмастерьев куда сильнее за куда меньшие провинности.
— Ты, значит, хочешь сказать, что я получил по заслугам? — проворчал Жофре.
— Какая разница, вопрос в том, пойдет ли наказание впрок.
— Я не сел бы сегодня играть в кости, если ты об этом.
— Охотно верю, но что будет, когда следы от побоев заживут?
Мгновение он яростно смотрел на меня, потом сник и потупился, словно разом утратил боевой пыл.
— Я ничего не могу поделать, камлот. Родриго — величайший музыкант и прекрасный учитель. Мне жалко его огорчать. Не его вина, что я так себя веду, и напрасно Зофиил говорит, будто он меня распустил. Я сам такой. Сам виноват. Я глупый и никчемный.
— Ничего подобного. Родриго все время говорит, что у тебя большой талант, больше, чем у него. Знаю, в молодости приходится трудно.
— Почему все твердят «в молодости», как будто что-нибудь изменится, когда я стану старше. Я уже взрослый, камлот, а все считают меня ребенком. Ты не понимаешь: есть то, что я не в силах исправить, что не изменится. Я не хочу быть тем, кто я, но поделать ничего не могу.
Жофре ошибся, говоря, будто я не понимаю. Пелена спала с моих глаз; они были слепы, что не видели этого прежде. В тот вечер в сарае мне впервые открылось, что носит в себе Жофре, чего он гнушается и боится. Он ненавидит себя, ненавидит свою собственную природу. Возможно, даже хочет, чтобы его наказывали за ту скверну, которую он в себе видит, для того нарочно и злит наставника. Интересно, чувствовал ли это сам Родриго?
Однако в остальном Жофре сказал правду. Мы оба знали: он не исцелится, даже если Родриго спустит с него всю кожу. Единственное лекарство для Жофре — смириться со своей природой, а это возможно в одном случае — если кто-нибудь подарит ему ту любовь, которой он разом жаждет и страшится. До тех пор ни одно наказание, какое может измыслить человеческий ум, не остановит его саморазрушение. Если бы кто-нибудь видел, как я выхожу из сарая, то увидел бы слезы в моих глазах, как я перед тем — в глазах Родриго.
Наригорм не заметила моего приближения. Она прислонилась к сараю, и на губах ее играла злорадная улыбка. Девочка наблюдала за двумя сцепившимися людьми. Силы были явно неравны. Зофиил припер Сигнуса к стене и держал его за глотку с видом отнюдь не дружелюбным.
— Лжешь! Ты что-то пытался сказать Осмонду тогда на мосту. Не отпирайся, я слышал. Но что бы ты там ни видел, держи рот на замке, понял, уродец? Если узнаю…
— Что-то стряслось, Зофиил?
Он обернулся на звук моего голоса и тут же разжал руку. Сигнус с шумом втянул воздух. Он выглядел испуганным, и немудрено.
— Разве Наригорм не сказала вам, что ужин готов? Идите скорее, не то ваша доля достанется собакам — мы уже не в силах их сдерживать.
Бесполезно было спрашивать Наригорм, почему она не выполнила поручение. Меня больше волновало другое: как долго она стоит возле сарая и что еще могла подслушать?
Мы так изголодались, что на время ужина все разговоры стихли. Оно было и к лучшему. За едой человек может с полным правом молчать, и никто не спросит почему. По мере того как котелок пустел, а животы наполнялись, мы ели все медленнее, и вот наконец псы, которые давно уже скулили и скреблись в дверь, получили желанное угощение. Они заглотили объедки почти в один присест, словно боялись: промедли, и кость вырвут у тебя из пасти. Когда же котелок выскребли дочиста и даже псы убедились, что внутри больше ничего нет, они легли и закрыли глаза, чтобы еще раз увидеть пиршество во сне.
Мы погрузились в блаженную полудрему, какая наступает после обильной трапезы, и тут снаружи раздался вой. Собаки вскинули морды, словно что-то услышали, но сразу вновь положили их на лапы. Мы тоже успокоились, решив, что это ветер воет, как банши, в деревьях и полуразрушенных пристройках. Однако вой повторился, протяжнее и громче. На сей раз его нельзя было спутать ни с чем.
Зофиил и собаки вскочили одновременно. Псы с рычанием бросились к двери, шерсть на загривке у них встала дыбом. Зофиил замер посреди комнаты.
— Вы слышали? Вы все слышали? Камлот, это волк или собака?
— Похоже на волка.
Старуха перекрестилась.
— Святые угодники и все ангелы небесные, спасите нас!
Хотя засов был заперт, Зофиил потянулся к доске, служившей подпоркой, чтобы приставить ее к двери,