Маскарад лжецов

Раз на полузатопленном поле мы увидели статую святого Флориана; камень, с которым его обычно изображают, был привязан ему на шею. Раз святой не смог защитить их от дождя, прихожане, содрав со статуи алый плащ и золотой венчик, бросили ее лицом в грязь. Многие уже не молили Бога о спасении, а злились на Него. Они чувствовали себя обманутыми, и было из-за чего.
Мы продолжали путь, кормясь птицами, которых удавалось добыть, и скудной провизией, купленной в деревнях на несколько заработанных монет. В последнее время только я, Плезанс и Наригорм добывали хоть какие-нибудь деньги, ибо никто не хотел тратиться на музыку и русалок. Но хотя кошельки селян были так же пусты, как и наши, даже у бедняков всегда находилась монетка, чтобы Плезанс полечила им мокнущие волдыри на ногах, или ожерелье, чтобы выменять у меня на чудотворную реликвию. Находилась денежка и на гаданье, даже если из-за этого семье предстояло назавтра сидеть голодной. Удивительно, до чего людям хочется знать будущее, даже если его нельзя изменить. Каждый мечтает о своей частичке мощей святой Варвары — да хранит она нас от внезапной смерти.
Итак, в Варварин день мы двигались по очередной безымянной дороге к очередной безымянной деревушке, чтобы провести там ночь. Дорога шла по безлесой возвышенности, заросшей короткой жесткой травой. Ксанф постоянно отворачивала морду от ветра, к раздражению Зофиила, поскольку при этом она тянула фургон в сторону. Однако бедную животину трудно было винить. Ветер хлестал в лицо, как мокрым тряпьем с размаху, садня кожу. И тут мы услышали колокола. Поначалу никто не обратил внимания, потому что ветер доносил до нас лишь обрывки трезвона. Деревня лежала в неглубокой ложбине, и над краем склона видны были только деревянная колокольня и дымки очагов.
По мере того как мы приближались, звук становился отчетливее: не мерный бой одинокого колокола, возвещающий смерть, и не торжественный перезвон, зовущий к обедне, но дикая какофония, как будто звонарю уже не до музыкального лада. Были и другие звуки, гулкие, металлические, словно бьют металлическими прутами по котелкам.
Зофиил остановил Ксанф, и мы тоже замерли, переглядываясь.
— Это набат? — спросила Адела с козел. — Там пожар?
— Окстись, женщина, — буркнул Зофиил. — Какой пожар после таких дождей?
Живот у Аделы так вырос, что Родриго и Осмонду приходилось вдвоем усаживать ее на козлы и так же медленно снимать. Это еще больше озлобляло Зофиила, тем более что ей все чаще приходилось слезать, чтобы справить малую нужду.
— Тревогу, наверное, бьют, — предположил Осмонд. — Может, убили кого.
Все невольно взглянули на Сигнуса, который стоял закусив губу. Даже Зофиил уже перестал обращаться с ним как с беглым преступником, хотя мы по-прежнему не разрешали юноше показывать крыло в деревнях или зарабатывать сказками, чтобы кто-нибудь ненароком не вспомнил про убийство в Нортгемптоне. В остальном можно было забыть, что за его голову назначена награда.
— Поверьте старику камлоту, это не тревога. Колокол звонил бы, пока не сбегутся люди, а долго ли им услышать, средь бела дня-то? Может, просто такой местный обычай в честь святой Варвары. Скажем, звон означает гром и молнию, поразившие ее мучителя. Если праздник, то будет и угощение, а там, глядишь, Родриго с Жофре попросят сыграть на танцах.
Родриго хохотнул.
— Если они на лучшую музыку неспособны, то им точно нужны мы. — Он хлопнул Зофиила по спине. — Вперед! Праздник — это славно. Жаркий огонь, добрая еда, может, даже вино. А, что скажешь?
На него невозможно было глядеть без улыбки. Все лица просветлели, и мы с жаром налегли на фургон, чтобы стронуть его с места.
Склон полого шел вверх, по-прежнему скрывая от нас деревню, но едва мы выбрались на всхолмье, как не только увидели ее, но и почуяли. Каждая улица и деревня в Англии пахнет по-своему. Можно с закрытыми глазами отличить улицы мясников и рыбников, красильщиков, резчиков и дубильщиков кож; для тех, кто там живет, самая мерзкая вонь становится ароматом родного дома. Однако ни один дом ни в этом селении, ни в другом не мог пахнуть так: удушливым дымом горящей серы.
Густые клубы его поднимались с луга за полоской поля. Здесь стояла телега, с которой четверо или пятеро селян сгружали мешки. Рядом была выкопана большая яма, вкруг нее разложены костры. Дым от тлеющего дерева и мокрых листьев стелился по земле, люди возникали и пропадали в нем, словно призраки. На какое-то жуткое мгновение мне показалось, что у них нет лиц; потом стало ясно, что у каждого на голове мешок с прорезями для глаз, плотно заправленный в ворот рубахи.
С такого расстояния, да еще в дыму, трудно было сказать, что они делают. Люди сновали