Маскарад лжецов

была еврейка. Разве ты не понял, камлот?
Мне вспомнилось лицо Плезанс в ту ночь у старика Уолтера и то, как она дрожала от страха. Какой же глупостью было вообразить, будто она боится евреев!
— Ты уверен? Она тебе сказала?
Он скривился.
— В некотором смысле. Помнишь, когда мы ужинали у старухи в трактире, она рассказала, как принимала роды у волчицы?
— Да.
— Она сказала, что вступила в пещеру, полную демонов, только назвала их не «демоны», а «шейдим». Я ни разу не слышал этого слова в здешних краях, но частенько слышал на родине. В Венеции много евреев, по большей части золотых и серебряных дел мастеров. Были и стеклодувы, пока их не переселили на Мурано, как говорил Микелотто. Но это случилось еще до моего рождения.
Он стер с глаз капли дождя.
— Евреев терпели, потому что они приносят городу богатство, привлекая в Венецию иноземных купцов и платя налоги, которых с них берут вдвое больше, чем с христиан. К тому же когда церковникам нужна серебряная рака для мощей или золотой потир, где искать самых умелых мастеров — конечно, среди евреев! Они по большей части держались своего квартала, поскольку христиане их избегали, но меня еврейская музыка влекла к ним с того дня, как я научился ходить.
Стоило Родриго заговорить о музыке, и лицо его осветилось, как тогда, когда он брался за лютню.
— Евреи — прирожденные музыканты. Слышал бы ты, как они играют на своих свадьбах! — Родриго вздохнул, словно вновь услышал давние мелодии. — Начинается тихо и нежно, играет один человек, каждая нота чиста и прозрачна, словно капля, сорвавшаяся с цветка, потом, постепенно, вступает второй, капли превращаются в ручеек, ручеек — в грохочущий водопад, который заставляет твои ноги пускаться в пляс, будто по волшебству. Некоторые говорят, что так и есть, что евреи нарочно околдовывают людей музыкой: хотят, чтобы ты плясал, пока от усталости не испустишь дух, потому что, если ты умрешь во время пляски, в праздной рассеянности, твой призрак обречен будет вечно плясать среди могил и никогда не обретет покоя. Священники говорят, так евреи губят христианские души.
Наш приходской священник настолько в это верил, что приказывал звонить во все колокола всякий раз, как в еврейском квартале начинали играть. Он велел, чтобы христиане ходили мимо еврейских домов, заткнув уши, но я не подчинился. Мальчиком я постоянно бродил там, надеясь услышать их музыку. Постепенно евреи привыкли, что я стою у дверей, прислушиваясь, и стали зазывать меня к себе, даже показали, как взять несколько нот. Тогда-то я и научился играть. Родители мои испугались, узнав, куда я хожу, потому что слышали, будто евреи убивают детей и на их крови готовят пасхальный хлеб. Все это, разумеется, враки: всякий, знакомый с евреями, знает, что закон запрещает им употреблять в пищу кровь, поэтому они даже мясо часами вымачивают, чтобы ее не осталось. Однако родители верили в эти россказни и запретили мне ходить к евреям, но музыка влекла меня, несмотря на запрет. — Он улыбнулся давнему воспоминанию. — Может быть, священник был прав и меня околдовали.
Он замолчал, потому что путь нам преградила особенно большая лужа; она еще колыхалась после колес повозки. Мы обошли ее по обочине, и Родриго продолжил:
— Когда я подрос и стал копить на лютню, то подрабатывал шабес-гоем, и евреи хорошо мне платили.
Он улыбнулся моему недоуменному выражению.
— Ты и этого слова не знаешь? Закон запрещает им работать от пятничного заката и до субботнего. Нельзя даже разводить огонь и зажигать свечи, когда стемнеет, нельзя помешать еду в котле. Вот они и нанимают христиан, чтобы это делать. Тогда-то я и наслушался историй, которые старухи рассказывают, чтобы скоротать время: о шейдим и ангелах, о невестах, одержимых диббуками и убивавших мужей в первую брачную ночь, о том, как мудрые дочери вразумляли глупых стариков.
— Там ты и слышал слово, которое произнесла Плезанс?
— Думаю, она обронила его нечаянно. Может быть, не знала, что оно ее выдаст. Слова врастают в рассказ — их не так легко выкорчевать.
— И когда Адела привлекла к нему внимание, сказав, что не знает такого, ты, чтобы выручить Плезанс, соврал, что оно деревенское.
Родриго кивнул.
— Я надеялся, что никто больше не понял. Особенно я боялся Зофиила — ему бы достало ума понять, что оно не английское. Однако он был занят мыслями о волке и слушал вполуха.
Родриго понизил голос и с опаской глянул вперед, хотя фургон был довольно далеко.
— Зофиил, узнай он правду, без сомнения, выдал бы Плезанс властям, и она это понимала. Он играл в кошки-мышки с Сигнусом, угрожая его выдать; возможно, она думала, что он играет с ней в ту же игру. А когда увидела, что случилось