Маскарад лжецов

сияли, а щеки горели от холода и бега. Вслед за ними в часовню степенно вошли Родриго и Зофиил с сетями. Несмотря на ворчание фокусника, что река слишком быстра для рыбной ловли, все вместе они добыли трех уток и нескольких форелей. Не так уж много для восьми голодных ртов, учитывая, что нам почти нечего было прибавить к скудному ужину. Впрочем, мы не роптали — многим в этот праздничный день пришлось довольствоваться куда более скромной трапезой.
Осмонд бросил тушки на пол и, заливаясь смехом, начал рассказывать, как оступился на скользком берегу, и если бы не Жофре, так и нырнул бы в реку с головой. Адела, убедившись, что кости и голова Осмонда целы, настояла, чтобы муж немедленно переоделся в сухое. Осмонд покорно стащил с себя промокшую одежду и остался стоять в чем мать родила посреди часовни, обхватив себя руками за плечи. За последние недели от дорожных тягот он похудел — на руках и ногах рельефно проступили мышцы. Капли воды поблескивали в золотистых волосах на груди. Осмонд прихлопывал себя по плечам, пока Адела, неповоротливая из-за огромного живота, копалась в дорожной суме.
Стуча зубами, Осмонд нагнулся и швырнул мокрую рубашку в Жофре.
— Нечего торчать тут, как столб! Стоило спасать меня, чтобы потом заморозить до смерти. Ради всего святого, дай хоть какое-нибудь одеяло!
Жофре, словно зачарованный, медленно стянул с себя плащ и протянул Осмонду. Занемевшими от холода пальцами Осмонд попытался схватить его, но промахнулся, и плащ упал на пол часовни.
Возившийся с сетями Зофиил бросил в сторону Жофре неодобрительный взгляд.
— Совсем ты очумел, малый! Можно подумать, перед тобой голая девка! Заверни его в плащ да потузи хорошенько, разгони ему кровь. Не хватало еще, чтобы он слег.
Жофре побагровел и нагнулся за плащом, но Родриго опередил его.
— Давай я. Ты замерз не меньше, чем он. Ступай к жаровне, погрейся.
Без единого слова Жофре направился к лестнице, а Родриго накинул плащ на плечи Осмонда и принялся обрабатывать его бока так решительно, что вскоре Осмонд взмолился, чтобы Родриго прекратил истязание, иначе он отдаст богу душу от побоев. И тут с сухой одеждой в руках вернулась Адела.
Никому не хотелось спускаться в темный сырой склеп, поэтому пировали мы в часовне. Скупое зимнее солнце сияло сквозь окна, пусть и не согревая, но даря свет, по которому мы изголодались, словно преступники, годы просидевшие в подземелье. Солнечные зайчики, отражаясь от воды, играли на белой стене часовни, словно стайки радужных рыб.
Несмотря на предупреждение Осмонда, Адела весело болтала с Сигнусом и не успокоилась, пока не убедилась, что тот получил свою долю мяса. Как ни тяжело было на душе у Сигнуса, он не устоял против аромата жареного мяса и форели и, тронутый неподдельным участием Аделы, пытался, как мог, скрыть горькие мысли.
Желая продлить удовольствие, мы смаковали каждый кусочек, запивая мясо чуть прокисшим элем. Разбивали утиные черепа и выскребали жареный мозг — не больше ложки, но и каждая ложка была на счету; с жадностью обсасывали утиные лапки, которым еще предстояло угодить в котел вместе с пригоршней бобов. И хотя мы притворялись, что наелись до отвала, желудки твердили обратное.
Родриго начал с жаром описывать грандиозные пиршества, которые устраивал его бывший хозяин: танцы и пение, азартные игры и петушиные бои, а еще непристойные забавы, которые затевала молодежь, на краткое время рождественских празднеств забывая о приличиях. Под смущенное хихиканье Аделы Родриго рассказывал о том, как мужчины привязывали громадные, набитые соломой гульфики и гонялись за девушками; как дамы и кавалеры менялись одеждами — мужчины, нацепив киртлы, жеманничали и хныкали, а женщины громко рыгали и отдавали приказы. Затем женщины забирались на спины мужчин и устраивали скачки вокруг обеденной залы, а завершалось состязание всеобщей свалкой под хохот и визги собравшихся.
Затем Родриго перешел к описанию самого пира: бесконечной череды слуг и пажей, выносящих жаркое, хлеба, пироги и пудинги. На столе стояли блюда с лебедями, куропатками, жаворонками и громадными оленьими боками. В самый разгар пира четверо слуг, пошатываясь под тяжестью ноши, выносили сочного жареного кабана. Покрытая глазурью шкура блестела в свете факелов, бока украшали ветки падуба, плюща и омелы, обжаренные дикие яблоки и сушеные плоды.
От описания всех этих яств мы проголодались, как будто вовсе не ели, и Зофиил, дабы умерить красноречие музыканта, предложил ему вспомнить свои навыки. Казалось, Родриго только ждал приглашения. Он широко улыбнулся, но вместо любимой лютни вытащил флейту и стал наигрывать старинный рождественский танец. Сигнус, вмиг забывший свои