Мастера детектива. Выпуск 3

А вы?
И Эдмон бросил:
— Я сожалею.
Не то что Детриво, который заранее приготовил свою маленькую речь и с видом кающегося грешника шпарил ее наизусть:
«Я сожалею о том, что я сделал, и стыжусь, что покрыл позором свою семью, где видел только добрые примеры. Прошу простить мне все то зло, которое я мог причинить и причинил… я… я…»
Еще целый час длилось заседание, уже при желтоватом свете больших ламп, освещавших только трибуну; в углах, как в церкви, залегла густая тень, и лишь отдельные лица светлыми пятнами выступали на общем темном фоне.
Анжель в комнате для свидетелей обливала грязью семейство Лурса, пронзительным голосом сообщала желающим мерзкие истории о папаше, о дочке и даже о Карле, которая хмуро забилась в уголок.
Когда публика стала расходиться с тем характерным шарканьем, какое обычно раздается в церкви после окончания торжественной мессы, каждый с удивлением, как что–то незнакомое, ощутил за стенами суда привычный уличный воздух, свет уличных фонарей, знакомые шумы, скользкие мостовые, автомашины, прохожих, продолжавших жить мирной будничной жизнью.
Джо Боксер поплелся за Лурса:
— Ума не приложу, куда она могла деться! Я повсюду ее искал. Не удивлюсь, если она вообще смоется… А вы что на этот счет скажете? По–моему, до сих пор все шло не особенно скверно?
Карла на обратном пути забежала в магазин купить что–нибудь к обеду, так как не успела ничего приготовить. Весь дом пропитала тишина, звонкая пустота.
Они не знали, что делать, за что взяться. Они уже отключились от судебного процесса, но еще не включились в обычную жизнь.
Николь села обедать. Несколько раз Лурса ловил на себе взгляд дочери, и хотя он догадывался, о чем она думает, он предпочитал, чтобы она не заговаривала с ним.
Уже давно ей случалось вот так поглядывать на отца, с любопытством, с каким–то иным, пока еще робким чувством, которое не было целиком благодарностью, не было еще любовью, но которое можно было бы определить как некую смесь чувств, где преобладает симпатия, а возможно, и восхищение.
— Что вы будете делать нынче вечером? — спросила она, вставая из–за стола.
— Ничего. Пойду лягу.
Это была неправда. И Николь слегка встревожилась. Он знал, что она встревожена и чем именно встревожена. Но не мог же он ни с того ни с сего пообещать ей, что бросит пить.
К тому же ему было необходимо выпить в одиночестве, запереть дверь, покурить, помешать в печурке, необходимо было садиться, вставать, ворчать, растрепать бороду и шевелюру.
Он слышал, как Николь трижды подходила к двери кабинета, чтобы послушать, чтобы успокоиться.
А он кружил по комнате… Среди этих мальчишек был один, был наверняка один, который вошел в комнату к Большому Луи и выстрелил.
И этот один знал, что убийца он и что Эмиль невиновен. Знал вот уже несколько месяцев. Его допрашивали наряду с другими, он отвечал, каждый вечер ложился в постель, спал, просыпался, встречал новый день, который нужно прожить.
Иногда вечерами, надеясь вырваться из круга назойливого одиночества, он бродил по улицам, приближался к другой тени, к Адели Пигасс, и шел за ней в ее зловонную каморку, чтобы заняться любовью.
И каждый раз он был на волосок от того, чтобы сказать ей все.
Но он сдерживался. Потом приходил снова. Снова сдерживался и в конце концов сдался.
Каким тоном он рассказал ей всю правду? Хвастался? Хихикал? Играл в цинизм? Или, напротив, не скрывал страха?
Что касается его, Лурса, он не в силах даже…
А ведь он смотрел им прямо в глаза: в глаза Детриво, который страстно желал всем угодить, в глаза Доссена, счастливого тем, что из–за болезни ему удалось уйти от ответственности.
Казалось, Эдмон говорил:
«Вы же видите, что я слабый, что мне недолго жить. Ну вот я и развлекался. Это ведь никому не мешало!»
Завтра утром будут выслушаны свидетельские показания колбасника, затем Люска, отец которого после всех этих ужасных событий таял как воск.
В церквах зазвонили колокола. Адель со своим Жэном была где–то здесь, они спрятались, затаились, потому что их, несомненно, предупредили о розыске.
Десятки раз Лурса подымался, шел к стенному шкафу, наливал в стакан несколько капель рому, с каждым разом увеличивая порцию, и наконец лег с неотвязным чувством, что нужно сделать последнее, легчайшее усилие, но что сделать его как раз невозможно.
Рожиссары радовались от души. Два заседания суда прошли благополучно. Кое–какие щекотливые вопросы удалось лишь слегка затронуть. Медведь вел себя вполне пристойно, да и Николь проявила относительную сдержанность. Шли оживленные переговоры по телефону. Доссену хотелось узнать, не может ли