Мастера детектива. Выпуск 3

поддались бы и они тоже поветрию, охватившему в последние годы все богатые семьи Мулена, построили бы себе новый дом или нет?
Трудно сказать. Кроме того, глядя на сестру, он думал разом о множестве вещей. Особенно остро он чувствовал, что не может представить себя женатым, возможно, даже отцом других детей, не знает, чем бы он занимался все эти годы.
— Послушайте, Эктор, я знаю, что вы не всегда бываете в нормальном состоянии. Возможно, вы сегодня уже выпили. Но поймите, сейчас не время сидеть взаперти в своей грязной норе! В том, что произошло, есть доля и вашей вины. Если бы вы воспитали свою дочь как полагается…
— Послушайте, Марта, вы меня позвали для того, чтобы ругать?
— Да, если только таким путем вы сможете осознать свой долг! Эти дети не несут ответственности. В каком другом доме они могли собираться ночами и вытворять глупости?.. Знаете, о чем я думаю? Действительно ли вы не были в курсе всего, что у вас творилось? А теперь вы не хотите пальцем пошевелить. Вы же адвокат… В суде вас жалеют, но уважают, несмотря ни на что!
Она так и сказала — «несмотря ни на что!» Сказала, что его жалеют.
— Не знаю, похожа ли Николь на свою мать, но…
— Марта!
— Что?
— Поди сюда.
— Зачем?
Чтобы дать ей пощечину! Он и дал, и сам не меньше сестры удивился своему жесту. И проворчал:
— Поняла?
Впервые с тех пор, как они стали взрослыми, он обратился к ней на «ты».
— Я ведь не интересуюсь ни твоим супругом, ни…
И замолчал. Замолчал вовремя. Неужели же он, который презирает их всех — и этих, и тех, — он, у которого хватило силы восемнадцать лет просидеть в одиночку в своем углу, в своей норе, прибегнет к подобным аргументам? Возьмет да и крикнет сестре, что ее муж, вечно находящийся в разъездах, обманывает жену на каждом шагу, что весь город это знает, она сама это знает и что ее вечные недомогания и плохое здоровье их Эдмона дружно приписывают застарелой дурной болезни?
Он неуклюже тыкался по комнате в поисках своей шляпы, забыв, что ее взял дворецкий, Марта плакала. Трудно было сейчас представить себе, что обоим уже за сорок, что оба они, что называется, люди рассудительные.
— Вы уходите?
— Да.
— И не дождетесь Эдмона?
— Если будут какие–нибудь новости, пусть придет ко мне завтра утром.
— Вы выпили?
— Нет.
Просто он злился; и особенно его злило, если хорошенько разобраться, то, что впервые он задал себе вопрос: «Почему целых восемнадцать лет я жил, как медведь?» Он даже спросил себя, действительно ли в этом повинна Женевьева, то, что она ушла к другому, и что он страдал от их разрыва.
Разве в его студенческой комнатке в Париже не царил тот же беспорядок, что и в его теперешнем кабинете, та же подозрительная обжитость? Уже в те времена он жадно вгрызался в книги, целыми часами читал и перечитывал поэтов и философов, с каким–то стыдливым удовольствием принюхиваясь к собственным запахам.
Очутившись в холле, он вырвал шляпу из рук дворецкого, обернулся, снова смерил его презрительным взглядом и тут же подумал: «Интересно, за кого этот тип меня принимает?»
Правда заключалась в том, что он никогда не пытался жить. И понял он это только сейчас, когда вылез из своей норы в город, и, пожалуй, еще удивительнее было то, что ему не хотелось возвращаться домой; он снова принялся бродить по улицам.
Так же как он искоса следил за дворецким сестры, Лурса приглядывался теперь к скользившим мимо теням прохожих, к силуэтам людей, казавшихся особенно таинственными в пропитанной дождем полутьме.
Интересно, что во всем этом узрела его сестрица? Ясно: все, кроме правды. Она сказала, что его, видите ли, жалеют! Считают оригиналом, несчастненьким. Почему уж тогда не просто босяком?
А он их всех презирает, ненавидит, всех подряд! Всех этих Дюкупов, Доссенов, Рожиссаров и иже с ними, тех, которые воображают, что они живые люди, только потому…
От его пальто пахло мокрой шерстью, и в бороде, как жемчужинки, поблескивали капли дождя. Когда он добрался до улицы Алье, держась, сам не зная почему, поближе к домам, он решил, что похож на пожилого господина, боязливо пробирающегося в подозрительный притон.
Он прошел мимо пивной. Стекла запотели, но все–таки было видно, как в зале, среди клубов табачного дыма, одни посетители сражаются в бильярд, другие в карты; и Лурса вспомнил, что никогда не был способен вписаться вот так в чужое спокойное существование. Он завидовал этим людям. Завидовал всем, кто жил вокруг него, рядом с ним, завидовал незнакомым прохожим, которые шагали мимо, шли куда–то.
Завидовал Эмилю Маню! Трепещущему, как туго натянутая струна, издерганному, до того нервному, что мучительно было следить за слишком