Имена авторов, чьи произведения вошли в настоящий том, хорошо известны советскому читателю. Это классики английской литературы XX века: Грэм Грин, представленный романом «Наемный убийца» (1936), Фредерик Форсайт с его романом «День Шакала» (1971) и Дик Фрэнсис, творчество которого представлено романом «Ставка на проигрыш» (1968). Их романы-бестселлеры популярны во всем мире и отражают различные тенденции развития криминальной прозы в современной Великобритании. Содержание: Г. Грин. Наемный убийца Ф. Форсайт. День шакала Д. Фрэнсис. Ставка на проигрыш
Авторы: Грэм Грин, Френсис Дик, Форсайт Фредерик
похожий на мокрого моржа, мимо прошагал констебль. Он то и дело посвечивал фонариком в темноту.
— Добрый вечер, — бросил он Рейвену и даже не взглянул на него. Несмотря на непогоду, он охотился за влюбленными парами, жертвами жалкой, бездомной провинциальной любви под декабрьским градом.
Застегнувшись на все пуговицы, Рейвен все шел и шел, надеясь найти хоть какое-нибудь укрытие от дождя. Он пытался заставить себя думать о Чамли, о том, как разыскать его в Ноттвиче. Но мысли, помимо его воли, постоянно возвращались к девушке, с которой судьба столкнула его сегодня утром. Он с жалостью вспомнил кошку, которую оставил в кафе в Сохо.
А эта девушка так деликатно не замечала его уродства. «Меня зовут Энн», «И никакой вы не урод». Она так и не узнала, что он собирался ее убить; она даже не подозревала об этом, как та кошка, которую ему однажды пришлось утопить; и он с удивлением вспомнил, что она не выдала его, хоть он и сказал, что его разыскивает полиция. Возможно даже, она поверила ему.
Эти мысли были холодны, как град, который бил ему сейчас в лицо, но они были привычны. В жизни он знал только горечь. Он был порождением ненависти, это она сделала его таким: худым, мрачным, всеми гонимым уродом, готовым на убийство. Мать родила его, когда отец сидел в тюрьме, а шесть лет спустя, когда отца повесили (уже по другому делу), она перерезала себе горло кухонным ножом; после этого он попал в приют для беспризорных. Никогда и ни к кому он не испытывал нежности — таким его сделала жизнь. Оттого, наверно, у него появилась своя собственная, какая-то необычная гордость; он не хотел бы стать другим.
Он вдруг с тревогой подумал, что теперь, как никогда раньше, ему нельзя расслабляться — иначе его поймают. А такие мысли расслабляют человека, мешают ему, когда нужно, ответить ударом на удар.
В одном из больших домов на берегу реки кто-то оставил дверь гаража приоткрытой. Машину в этот гараж, очевидно, не ставили — Рейвен увидел там детскую коляску, качели и несколько перепачканных кукол и кубиков. Там он и укрылся. Он весь промерз, но тот кусочек льда, который он носил в себе всю жизнь, оттаивал, и эта льдинка, острая, как нож, оттаивая, причиняла ему невыносимую боль. Он толчком раскрыл дверь пошире, ему не хотелось, — если вдруг кто-нибудь пройдет вдоль берега, — чтобы подумали, что он прячется: ведь кого угодно можно понять, если он в такую непогоду забрался в чужой гараж — одному-единственному человеку это непозволительно — человеку с заячьей губой, которого ищет полиция.
Дома стояли на небольшом расстоянии друг от друга, между ними вплотную помещались гаражи. С обеих сторон Рейвена окружали стены из красного кирпича. Он слышал, как в обоих соседних домах играет радио. Хозяин одного из приемников нетерпеливо крутил ручку, перестраиваясь с волны на волну; можно было услышать то обрывок чьей-то речи на берлинской волне, то кусочек оперы, которую передавали из Стокгольма. В другом доме по первой программе какой-то пожилой человек читал стихи. Стоя в холодном гараже рядом с детской коляской, Рейвен слушал, неподвижно глядя на завесу черного града:
Он впился ногтями в ладони, вспоминая повешенного отца, мать, покончившую с собой на кухне в подвале, а потом бесконечную череду людей, которые всю жизнь втаптывали его в грязь. А радио голосом пожилого интеллигентного человека продолжало читать стихи:
