Мастера детектива. Выпуск 8

поглядеть на эти покатые плечи, на эти беспомощные, почти прозрачные руки, на пальцы с элегантным маникюром. Нет, если Изабел в этом замешана, то действовала она не одна. Только рослая и очень сильная женщина смогла бы взгромоздить безжизненное тело сначала на табуретку, а затем подтянуть его к крюку.
Норвич-стрит оказалась узким проулком с односторонним движением, и поначалу Корделия подъехала к нему не с той стороны. Ей пришлось вернуться обратно до Хиллз-роуд и доехать до четвертого поворота направо. Вдоль Норвич-стрит террасами стояли небольшие кирпичные дома, определенно относившиеся к раннему викторианскому стилю. Улица поднималась вверх. Дома в большинстве своем были аккуратные и ухоженные. Дверь дома номер 57 была выкрашена черной краской. Перед ним оказалось достаточно места, чтобы припарковать «мини». Среди тянувшейся вдоль всей проезжей части вереницы старых машин и мотоциклов белого «рено» Корделия не заметила.
Входную дверь, видимо, не запирали. Корделия позвонила и нерешительно вошла в узкую прихожую. Теперь она поняла, почему фасад показался ей знакомым. С шестилетнего возраста она два года провела в точно таком же викторианском доме на окраине Ромфорда у миссис Гибсон. Воспоминание было таким острым, что даже в этом чистом, хорошо проветренном помещении ее одолел вдруг запах грязного белья, капусты и топленого жира…
Дверь в противоположном конце прихожей была открыта, за ней виднелась залитая солнцем, окрашенная в светлые тона комната. На пороге появилась Софи.
– А, это вы! Заходите. Дэви пошел в колледж за какими-то книгами. На обратном пути обещал купить провизию для пикника. Хотите чаю сейчас, или подождем, пока он вернется? Я как раз заканчиваю гладить.
– Спасибо, давайте лучше подождем.
Корделия присела в кресло и огляделась. Комната действительно была приветливая и уютная, хотя и без претензий на роскошь или богатство. Как ни странно, но одну из стен почти полностью занимала школьная доска. К ней кнопками были прикреплены плакаты, открытки, записки, вырезки из иллюстрированных журналов. Две из них, заметила Корделия, представляли собой две великолепные фотографии обнаженной женской натуры.
– Мне здесь очень нравится, – сказала Корделия. – Это ваш дом?
– Да. Наследство, которое два года назад я получила от покойницы бабушки, я использовала, чтобы купить этот дом. Местные власти дали мне ссуду на ремонт. Боюсь, что Хьюго свою долю наследства просто прокутил. В этом, наверное, и заключается разница между нами.
Софи сложила одеяло, на котором гладила, обмотала провод вокруг утюга и села напротив Корделии.
– Вам понравился мой брат? – спросила она.
– Не особенно. Мне показалось, что со мной он был грубоват.
– Он это не нарочно.
– Тогда это еще хуже. Если грубят не нарочно – значит, грубость у человека в крови.
– На Хьюго всегда словно что-то находит, когда рядом Изабел. Так странно она на него влияет.
– Она была влюблена в Марка Кэллендера?
– Вам придется спросить об этом у нее самой, хотя, честно говоря, мне так не казалось. Они едва были знакомы. Марк был не ее, а моим возлюбленным. Я решила пригласить вас сюда и сама сообщить об этом. Все равно, если вы будете продолжать расспросы в Кембридже, кто-нибудь нашепчет. Я не хочу сказать, что мы с ним жили в этом доме вместе. У него была своя комната в общежитии. Мы были любовниками почти год. Все кончилось сразу после Рождества, когда я встретила Дейви.
– Вы с Марком любили друг друга?
– Не знаю… Секс – это еще не любовь. Марку постоянно было необходимо чувствовать себя влюбленным. А я… Я даже не уверена, что значит это слово – любовь.
Корделия поняла ее. Она тоже не была в этом уверена. В ее жизни мужчин было до сих пор только двое. Сначала Джордж. С ним она спала, потому что он был добр к ней и несчастен. Затем – Карл. Этот был молод, зол и так нравился ей, что для нее было сущим пустяком выразить свою привязанность к нему тем единственным способом, который для него имел значение. К невинности она всегда относилась как к временному неудобству. До появления Джорджа и Карла она была одинока и неопытна, встретив и потеряв их, она не избавилась от одиночества и опыта не приобрела. Ни тот, ни другой не помогли ей, не научили справляться с житейскими проблемами. Но к Карлу она испытывала настоящую нежность. И к лучшему, что он исчез из Рима прежде, чем его объятия начали доставлять ей подлинную радость и могли стать для нее важной частью бытия. Невыносимо думать, что эта странная гимнастика может в один прекрасный день стать ей необходимой.
– Когда я задавала вам этот вопрос, я лишь имела в виду, нравились ли вы друг другу, хорошо ли вам было имеете?