Мать наследницы

но и близко не так сильно, как сейчас, — Пит выглядел предельно спокойным и сдержанным, смотря на меня уверенно, твердо. — Лишь после того, как дочь пивовара начала общаться с молодым цесаревичем, во дворец завозят бочки вина.
— Она его спаивает? — не могла поверить я в простую мысль, которую пытается донести до меня. Пит не ответил. Его прямой взгляд был красноречивее любых слов. — Но неужели за все эти годы никто не заподозрил неладное?
— Она не спаивает, — с подозрительным спокойствием маг пожал плечами, подперев пальцами щеку. — Она привязывает его к себе.
— Что? Как? Вином? Пит, объясни, я не понимаю, — я позабыла про то, что всего минуту назад хотела уйти.
— Попробуй выяснить сама, — нагло ухмыльнулся он в ответ.
— Пит! — возмутилась я и уже направилась к нему, но маг.. .испарился из кресла. Просто щелкнул пальцами и исчез, наглец! Сбежал от меня, чтобы не отвечать на важные вопросы. Люблю Пита, но иногда мне хочется сомкнуть пальцы на его шее и хорошенько придушить.
Попробуй выяснить сама. Если бы можно было подойти к Серпенте и прямо спросить обо всем, то и проблемы никакой не было бы. Не понимаю, о чем говорил Пит. Если бы Серпента опаивала царя, это непременно заметили бы. Его еду регулярно проверяют на яды и опасные вещества. В одном Пит, безусловно, прав: Габриллион вновь начал пить по -черному после рождения Евы, как раз тогда, когда.. .могла зайти речь о других наследниках.
После рождения дочери я вся была в заботах, из памяти выветрилось пьяное обещание царя делать мне детей каждый день. Первый год жизни Евы он пил особенно много, буквально не просыхая. Даже если бы захотел, в таком состоянии он не смог бы выполнить супружеские обязанности. Я была даже рада такому развитию событий, почти забыла о существовании мужа… И никогда не задумывалась о том, что спровоцировало такой страшный запой.
Неужели Серпента приложила руку? Я помню, как её обуревала ревность, как она боялась того, что царь заинтересуется мной, как женщиной. Если предположить, что у Серпенты есть некое средство, вызывающее у Габриллиона непреодолимую тягу к выпивке, то все сходится. Но почему Пит сказал, что она привязывает его к себе? Чем? Как? Она не беременеет уже много лет, её единственный ребенок — бастард. О чем же говорил мой муж?

— Матушка, это правда? — Архан подошел ко мне с самым решительным видом, на который только был способен восьмилетний ребенок. Обычно он не разговаривает со мной таким требовательным тоном, но сейчас сын позволил себе подобную дерзость. Я его понимаю.
— Что правда, моя жизнь? — улыбнулась я. Архан нашел меня в коридоре дворца, запыхавшись от долгого и спешного бега.
— Что вы уезжаете вместе с Евой и оставляете меня здесь одного? — голос мальчика дрогнул, а вместе с ним и мое сердце пронзила боль.
— Мой родной, — вздохнула я, нервно облизнув губы. Положила руки на детские плечи, судорожно подыскивая слова, чтобы объяснить ему все. — Я не хочу уезжать, — искренне призналась я сыну. Архан с трудом сдерживал слезы, смотря на меня как на предательницу. Синие глаза горели гневом и непониманием. Мой мальчик очень хотел, чтобы я осталась, и мне хотелось того же.
— Так останьтесь, матушка, — прошипел сын, стараясь не заплакать. Он знает, что за слезы отец не похвалит его.
— Прости, сынок, — мой голос тоже дрогнул. — Прости, но так нужно, — после этих слов взгляд Архана потух, словно угасло в душе пламя надежды. В этот миг во мне что -то сломалось. Наплевав на все, я рванула мальчика на себя и прижала ребенка к груди, запустив пальцы в его светлые волосы. Мы простояли, плотно прижимаясь друг к другу, бессчётное количество времени. Никто не потревожил нас. Никто не прошел по коридору, позволив нам сохранить эту нежную и искреннюю атмосферу.
— Матушка, — в глазах Архана стояли слезы, — пообещайте мне, что с вами все будет хорошо, — прошептал он так проникновенно, что я поразилась тому, как взросло и твердо звучит его голос. Это слова мужчины, но никак не мальчика.
— Это ты пообещай мне, мой родной, что не будешь влезать в неприятности, — он понял, что я говорю о его последней вспышке, после которой пострадал Габриллион. -Пообещай, что будешь учиться контролировать свою силу. Дай слово, что сделаешь все, чтобы остаться здоровым и невредимым.
— Обещаю, матушка, — выдохнул Архан и вновь прижался ко мне, спрятав лицо на груди. Боги Троемирья, как же я люблю его! Этот ребенок — часть меня самой, частичка моего сердца. Если с ним что-то произойдет, я никогда не прощу ни себя, ни Пита. Больше всего на свете мне хотелось остаться, наплевать на решения мужа и пойти против него, но где-то в глубине души некая сила не позволяла