Матриархия

о том, чтоб прорваться и убить ее. Вот тогда реально, можно сразу скинуть «конфетку», — Пантелей крякнул. — Хуже не станет.
— И все мы сгинем в пламени, во тьме ночной глуши, — продекламировал Айзек.
— Вот именно, — кивнул Пантелеев.
— Кроме того: с чего ты собрался запускать бомбы? Ракетоноситель есть? — спросил Сандро.
— Да с тех же самолетов можно, — пожал плечами Айзек.
— Отлично. Атомную бомбу, на наших кукурузниках… — Сандро визгливо расхохотался, но его смех никто не поддержал. — Это пустая болтовня.
— Мы же проводим бомбардировки. Что мешает сбросить хорошенькую атомную малышку? — спросил Попс.
— Отсутствие мозгов, — загнул палец Пантелеев, — неопытность, некомпетентность. И здравый смысл, наконец, — он загнул последний, четвертый палец — мизинец отсутствовал. — Достаточно?
— Ну, не знаю — пожал плечами Попс. — Когда вопрос стоит таким образом, все средства хороши. А если завтра ВСЕ уйдут к Королеве? Что тогда, а?
Айзека кольнула ледяная иголка. Последние два дня он варил эту мысль в котелке, как походную кашу. И теперь она перепрела, и ползет из ушей, ползет.
Они могут уйти ВСЕ. На самом деле. Он сам может пойти, вместе со всеми, а потом вытащит штык-нож, и на ходу отрежет собственные причиндалы. Вот и вся война.
Вопрос: Королева копит силы? Аккумулирует энергию?
— Эй! — дверь заскрипела, стукнула о стену. — Пока ви тут сидите, беспредэльщики ворвались! Быстро давай, ле!
Никто толком не понял, что там кричит Рамис, но как по команде, повскакивали из-за стола и рванули на выход.
Айзек поплелся последним.
***
— Я уже не могу! Блять, что делать?! ЧТО ДЕЛАТЬ?!
— Риф-ф-ат, уу-у-с-спокойся, — зубы стучат, весь дрожу. Прямо нутро выворачивает наизнанку.
Мы держим Риточку по очереди. Я только-только избавился от груза, передал Вениамину девочку, треморными руками. Он тоже весь сотрясался, молча. Вода холодная — прибывает и прибывает.
Уже по шею. Риточка не плачет, и от этого вдвойне страшней.
— ПА-МА-ГИ-ТЕ! — орет Рифат. — СПА-СИ-ТЕ, ЛЮ-ДИ!
Мне сразу вспомнилась «Бриллиантовая рука». Ничего не могу с собой поделать: грудь изнутри щекочет смех, пополам с ледяным крошевом.
Вениамин, наверно, думает, что я спятил, но мне как-то все равно.
Сейчас имеет значение только вода.
Мимоходом думаю об Оле. То есть — об Ане. Или о ком я думаю? О той, кого люблю?
Отстукиваю зубами, прикусил язык. Во рту — солоно. Кого я люблю? Сейчас замороженное сознание не может подсказать ответ на этот вопрос, да и собственно, вопрос этот следует задавать не сознанию.
Рифат рычит, а мы мне вода под самое горло. И чуть выше.
Рифат палит из калаша вверх, по разбухшим от влаги палкам. Короткая очередь, пули вплавляются в древесину, как в пластилин.
Толку, конечно, от такой стрельбы нет.
Я случайно заглатываю воду, вместе с листиками и горелыми спичками: как раз при свете последних Вениамин рассматривал мой блокнот. Теперь размокшие листья плавают где-то в коричневатой жиже.
Со стенок погреба отваливаются пласты земли.
— Не стреляй! — говорит Вениамин быстрым, холодным голосом. — Срикошетить может…
— Да я лучше пущу себе пулю в башку, чем буду как… Как щ-щенок в ведре… Как говно в проруби! — Рифату в рот тоже попадает вода, и он фыркает и откашливается.
Мы уже плывем, не чувствую ногами дно погреба. Я подхватил лестницу и долблю стенку, Вениамин поддерживает Риточку, и она уцепилась за край обломанной ножки. Рифат продолжает тратить энергию, я мимоходом думаю о «калаше». И раньше слышал, что автомат этот может стрелять под водой, но как-то не верилось.
Сверху что-то заскрежетало. Лязг, писк.
Как будто грузовик пыхтит. Или кажется? Или это огромный зверь — тот, из чащи, тот, что приходил ко мне в кошмарах?
Снова думаю об Ане. Где она сейчас? И об Оле. В груди, несмотря на ледяную жижу, разливается тепло, как от доброго глотка глинтвейна.
В щель брызнул свет. Еще больше воды, прямо головы залило. Риточка пищит, машет ручонками, и я тоже ее поддерживаю, под спинку.
Чихаю вдруг, так что чуть не трескается череп.
Краем уха слышу автоматную трель. Рифат? И еще одна. Больно много у него патронов. Мы ведь и птиц стреляли… Откуда столько патронов?
Что-то твердое бьет в кроссовок. Снова ляпает грязь, сверху. В глаза ударяет свет, как молния, но с желтоватым отливом.
Вижу перекошенный рот. Глаза вытаращены, смотрят на меня с удивлением. Блестят искорки, пляшут. Это блики, танцуют на воде, дрожат поверх зрачков. Рифат хрипит, как пробитая камера, и цепляется ногтями за стенки погреба, а земля осыпается. Свежий воздух, свежий воздух…