Матриархия

«но»: я точно не сплю.
Сердце колотится, подступает к глотке. Шаг, еще один, на коже пупырышки, а мошонка сжалась в крохотный плотный комочек. Впереди синеватые очертания спинки трона, и не видно, сидит ли там кто-то.
Однако я знаю, что он не пуст.
Шлеп, шлеп по плитке. Мурашки бегут по коже, как муравьи и щекочут нервы. Все тело будто пронизано гитарными струнами, и по ним пустили ток.
— Я долго тебя ждала, — голос приятный, мелодичный. Жутко знакомый. — И вот ты пришел.
Огибать трон страшно, я не хочу знать, КТО там. Но я все-таки обхожу его по кругу, но… сколько бы не шагал, вижу женщину сбоку. На лице у нее карнавальная маска… вросшая в лицо. Из-под маски выступает что-то бордово-синеватое, как будто черничному джему тесно. Маска вроде бы костяная, и растет прямо сквозь кожу.
— Кто ты? — отвечаю я одними губами. А может, мы и не разговариваем вслух.
— Любимый, ты меня не узнал? — говорит она голосом Оли. Голос вибрирует, потрескивает, как будто записан на пленку, именно на магнитофонную пленку.
— Что ты хочешь?
— Тебя. Всех. Мы будем вместе, все для этого готово. Ты хочешь меня?
Я все еще переставлял ноги, в тщетной попытке разглядеть ЕЕ, под стук крови в висках.
— Мы будем вместе вечно. Только скажи, как сильно ты меня любишь…
— Я тебя люблю.
— У нас будет ребеночек… Слышишь, Ром?
— Будет ребеночек… — повторил я, как эхо. Сознание заволокло теплым туманом, в желудке кислый жар, будто я глотнул какого-то зелья. — Но мы же с тобой… Оля, мы с тобой…
— Оля? — насмешливо оборвала Королева. — Я не Оля.
Она захохотала, заливаясь, а я теперь видел трон спереди. Маска отвалилась, глаза Королевы превратились в черные воронки, и из них бросились врассыпную мелкие сороконожки или мокрицы, а рот твари ощерился зубами.
— Ты хочешь меня? — вопрошала Королева.
Челюсть свело, а отступить назад не получается — ступни примерзли к полу. Я вырывался, как олененок из капкана, а Королева меж тем встала, помахивая полами балдахина, и руки ее провисли вдоль тела плетьми.
Правая нога с хрустом отделилась от пола, я заорал, и из глаз брызнули непрошеные слезы. Потом потерял равновесие и плюхнулся на задницу: левая нога так и приклеена к полу, вывернута в голеностопе. Сознание застлала пузыристая пелена, зеленая.
«Проснуться, проснуться»
Мясо отрывалось от стоп лохмотьями, колено вывернулось под опасным углом, накатила тошнота.
Я кричу, кричу…
Маленькие отростки ощупывают тело, лижут щеки, глаза. Твердые, осторожные щупальца, они скользят по лицу, по губам.
Я хотел отпоползти назад и наткнулся на стену. Королева нависла надо мной: темный, размытый силуэт. Пористая масса лица находилась в непрерывном движении и сквозь эту кровяную маску проглядывали знакомые черты. Я вспомнил о Северном сиянии, ведь сейчас надо мной разноцветные всполохи…
— Ты хочешь меня ты любишь меня этот мир только для нас ты любишь меня, — скороговоркой твердила Королева. Я что-то мычал в ответ, и тут нос и затылок вдруг взорвались так, как от «чиха».
— Ты любишь меня? Эй, ты слышишь меня? Рома!
Королева растворилась. На ее месте возник Вениамин: лицо чумазое, контрастирует с сединой. Он присел надо мной, протягивая дрожащие ладони.
— Что т-так-кое? Где мы?
— В камере, — ответил Вениамин, смахивая со лба прядь. — Ты кричал. Плохой сон?
— Ага, — пробормотал я. Отголоски кошмара все еще бродили в растревоженном мозгу, в груди полыхало ледяное зарево ужаса, и кровь медленно, но верно разносила его по жилам, растворяла. — Все нормально… Где Рита?
— Мне не доложили, — Вениамин резко встал, так что щелкнуло колено, скрестил руки на груди, и заходил по камере.
Сырые стены, никаких тебе окон. Тяжелая дверь, черно-зеленая. Пол бетонный, но вряд ли мы в тюрьме, поскольку вытяжка в углу забрана пластиковой решеточкой.
— Что они с тобой сделали? Почему посадили нас в одну камеру? — спросил я. Спина горит, как после мази «Финалгон», но избирательно так, что ли, как будто целая куча царапин на коже.
Сразу Оля перед глазами, и водопад. Все это было очень-очень давно, еще в День Первый, но я вижу это необычайно четко. На мгновение, вместо стен камеры передо мной распустились зеленые листья кустарников, и я услышал шум бегущей из трубы воды.
«Что это у тебя на спине?», — спросила она. А я в шутку ответил, что это, мол, девушки виноваты, впиваются в порыве страсти.
— Не знаю. Я ничего не знаю, — ответил Вениамин, ероша волосы, нарушая тем самым иллюзию. — Да разве это важно? Что ты видел, там? А?
— Где? — нахмурился я.
— Ну… Ты видел ЕЕ?
— Как понять?.. — нахмурил я брови.
—