Матриархия

Какие сны тебе снятся? — в лоб спросил Вениамин. Глаза у него бегали, то и дело обшаривали камеру, каждый уголок. Он облизнул сухие губы — язык мелькнул как у змеи.
— Ты ведь сейчас не рисуешь. Значит, подсознание должно давать тебе картинки.
— В смысле?
— Твое подсознание выливается в рисунки, а ты брался за карандаш уже долго. Ты видел, чем все это закончится?
— Н-нет.
— Знак у тебя на спине. Он горит. — Веня сказал скорее утвердительно. И снова стал мерять цементный пол широкими шагами. Потом зарыл пятерни в седую шевелюру: — Ты можешь повлиять на это. Ты должен рисовать, это твое оружие. Знак на спине…
— Вень, прекрати… У тебя не болит…
— У меня все болит, — он показал крепкие зубы. Не желтые, а как будто тоже, с налетом пепла. — Кроме головы. И мозг работает четко. Знаешь, почти все предсказатели — шарлатаны. Они поют свою песню, а потом притягивают произошедшие события за уши. С тобой все иначе. Ты можешь моделировать события.
— У меня, правда, горит спина, — осторожно ответил я, и тоже облизал губы. В горле как-то вдруг сухо стало. В последний раз я пил дожедевую воду, сладковатую, с химическим привкусом, когда нас вытащили из грузовиков, и выстроили вдоль дороги. Тогда, когда застрелили «туберкулезника». — Откуда ты знаешь, что этот знак… горит?
— Ты на животе лежал, — дернул плечом Вениамин. — Майка задралась, да и… честно, заинтересовался я. Извини, — он отвел взгляд.
От этого я совсем уж почувстовал себя не в своей тарелке. Веня, конечно, нормальный мужик, башковитый. Но он что, рассматривал меня, пока я был в отключке?
— Они проступили четче, линии узора стали рельефными, — продолжал он. — И добавились новые. Я смог прочесть символ «в отражении — сила», но это сложно, потому что линии можно трактовать по-разному ,а я не такой уж знаток, — он стер крупные капли пота со лба. — И еще: «самое дорогое отдай врагу».
— Немного же там смысла, в этих узорах, — только и сказал я. — Вот дураки люди, а? Убивают зачем-то друг друга. А всего и надо, что оторвать у себя самое дорогое. Кстати, для большинства мужиков, самое дорогое это пенис. А вот…
— НЕ ПАЯСНИЧАЙ! — взревел Веня. И тогда я понял, что не в своей тарелке как раз ВЕНЯ. Крыша поехала.
Я всегда называл вещи своими именами.
— Вовсе и не шучу. Какому врагу? Что я должен отдать? Какое отражение?
— Ты должен взять самое ценное, что у тебя есть и отдать врагу. Ты должен использовать отражение… Ты рисуешь. Вот! — он сунул руку в карман, и я почему-то подумал, что он сейчас вытащит оттуда змею или гранату, или дохлую крысу. Но нет — он вытащил карандаш. Обычный, желтый, с розовой стеркой на конце.
— Откуда он у тебя? — улыбнулся я. — Мой карандаш… Точнее, похож на мой старый.
— Бери.
— Нет, где ты его нашел?
— Где нашел — там уж нет, — фыркнул Вениамин. — в твоем подсознании зашифрован ключ. Но ты сам не должен его увидеть. Слушай, ты не читал в детстве мифы и легенды древней греции? Минотавр, Персей, в частности?
— У тебя точно не болит голова? — я попробовал подушечкой большого пальца острие, повел по шероховатому дереву.
— Слушай… Вот твое главное оружие, — он кивнул на карандаш.
— Мамонта завалю, думаю, — протянул я. — Погоди, причем тут Геракл?
— Сейчас не время для шуток, — отмахнулся он. — Не про Геракла я говорю, а про Персея.
— И все-таки, что там со стигматом, — поморщился я, пытаясь дотянуться до того самого места, заветного — между лопаток. Больше всего горело как раз там, а ведь раньше выше поясницы не поднималось. Неужели и впрямь узор «вырос»? Собственно, горело и раньше, в предыдущие дни, но я как-то не особо обращал на это внимание. Да ведь и не заглянешь, на спину-то. В детстве, помню, пытался сцепить на спине руки, в замок — и то с трудом получалось. — Посмотришь еще? Может, считаешь какую-то дополнительную информацию? Моделирование какое-то…
— Дело не в этом. Королева — все равно, что эта тварь, медуза Горгона. Только обращает она в камень не людей, а их сознание. Она должна увидеть свое отражение, и только ты сможешь подставить ей «зеркало», понимаешь? Она должна обратить на себя свое влияние, Ром!
Завертелся ключ в замке. По спине сразу побежали мурашки, а кожу на спине прямо покалывало чувствительно.
На пороге возник жирдяй. Черная майка натянута поверх плотной куртки, которая топорщилась комками. На лице жирдяя бродила ухмылка, а на животе красовалась желтая рожа, с глазами-крестиками.
За спиной толстяка маячил тип, с сильно выдающейся вперед нижней челюстью, и тускло поблескивающим «калашом» в руках.
— Привет, ребятки, — кивнул он нам. — Как делишки?
— Лучше не бывает, — ответил я, все еще переваривая речь Вениамина. Что он