Матриархия

хоть не раздели догола, как во снах.
Тело несчастной девушки перетянуто, спеленуто этими слизистыми щупальцами. Как толстые червяки в соплях. Я схватил еще одну «кишку», потянул.
Девушка вскрикнула.
И только после этого крика я понял, что это на самом деле ОНА. Оля.
Она на троне. Голая, перетянутая многочисленными «восьмерками» слизистых пут, вонючих щупалец.
— Н-не нх-ада, — прошелестела она. — Рома… Мне больно…
— Сейчас, сейчас… — несмотря на холод, меня мигом прошиб пот. Может, оттого, что она произнесла мое имя вслух. Как же… что же сделать?
ЧТО ДЕЛАТЬ?!
— Не трудись, — затанцевал насмешливый голос под потолком. Я вздрогнул. Этот же голос, который я слышал в многочисленных кошмарах. Но Королевы нигде нет. — Ей уже не помочь.
— Отпусти ее, тварь! — проорал я. — Тебе нужен я! Так выйди сюда, дрянь!
— Не дери горлышко, любимый.
— Помоги… Р-рхо-ома-а…
На кишке вздулся пузырек. Растет, растет. Я машинально опустил все еще пульсирующую жаром ладонь в карман. Карандаш!
(перед тем как сломаться заостренный кончик карандаша выдерживает давление порядка 264 килограмма на квадратный сантиметр)
Факт всплывает в мозгу так же легко, как и воспоминание о том, первом разговоре с Вениамином.
«Несущая частота магнитного поля Земли изменилась».
Я уже занес над головой острие. «Кишка» взорвалась, и я еле успел прикрыть лицо. Запахло палеными волосами, едкая дрянь жгла кожу, а Оля визжала так, что лишь каким-то чудом не лопалась горло.
Щупальца стягивали Олю, как тряпичную куклу. Брызги поедали голые бедра, и на молочно-белой коже расцветали бордовые раны.
И уже через мгновение они превратились в жадные рты-разрезы. Брызнула кровь, я выронил карандаш и заложил уши. Визг сопровождался громогласным хохотом, и казалось, что стены сейчас рухнут и расплющат меня по ледяному полу.
Широко распахнутые глаза Оли ползут из орбит, одна из веревок все сильнее перетягивает нежную шейку. Рот треснул, и из уголков потекла кровь.
Это не Оля. Не может быть такого, ведь… просто не может, и все тут. Я должен был ее спасти, и мы…
Она кричит, и кричит, буквально расползается на части.
Лохмотья кожи падают на пол, он теперь уже не матовый вовсе, а зеркальный. Течет густая дрянь, вроде картофельного соуса, с кетчупом и обрывками переваренной капусты. Вот упал скальп-мочалка, а жижа бурлит, пузырится.
Я отполз от трона назад. Это не Оля. И тогда был не Юрец, на том столбу, а тоже, кто-то другой, Королева со мной играет. С таким же успехом здесь могла быть моя бабушка, умершая пятнадцать лет назад.
— Ты любил Оленьку, — прогремел голос. — Ты ее любил?
— С-сука… Выйди, покажись!
— Ты этого хочешь? — голос теперь совсем знакомый. Он и раньше казался знакомым, но сейчас я вот-вот пойму, кому он принадлежит.
Сложно, как будто пытаешься вспомнить слово, а оно вертится, вертится на языке, но никак не всплывает.
— Ромашьк, ты меня хочешь?
Теперь я — глыба льда. Волосы на затылке встали дыбом и зашевелились. Отростки на троне хлюпают жижей, в водухе висит запах болотистых испарений. Отростки эти похожи на слоновьи хоботы, с которых начисто сорвали кожу.
По лицу течет пот, пощипывает глаза.
Королева появляется внезапно. Вот никого, а вот фигура, в центре зала. Огни разгораются еще ярче, потолок теряется в черноте, и там жадно пульсируют мертвенно-голубые огоньки.
Королева не в маске, и лицо теперь тоже весьма знакомое.
— Ты — не она, — качаю я головой. — НЕ ОНА!
— Милый Ромашочек, ты тратишь нервные клетки! А они не восстанавливаются.
Любимая фраза Ани. Но эта тварь — НЕ ОНА.
Я тяжело дышал, глядя в это знакомое, без капли стервозности лицо. Сейчас Аня разве что бледная, ну, и в непривычной одежде: странное платье, узкое на груди и на бедрах, а внизу «расклешенное». Перчатки на руках, белые. Волосы взбиты причудливым образом.
— Ты почему не подготовился к нашему свиданию?
— Ужин… при свечах, да? — у меня сперло дыхание. Королева приблизилась мелкими шажками, а вместе с этим подступила такая же тошнота, как при просмотре барельефного «мультика».
— Хочешь, будет при свечах, Ромашьк.
Она называет меня так же, как Аня. Она и выглядит как Аня.
Пол под ногами зеркальный. Вижу собственное отражение, чуть размытое, из-за плеча выглядывает искривленная рожа, с синими огоньками.
Вслед за Королевой по полу плывет водянистая, размытая клякса. Ноги у меня иссиня-пепельные. Наклоняюсь, как старый дед, медленно так. На мне хрустит одежда, корочка льда лопается, мелкие осколки осыпаются на карандаш, что лежит на полу.