Матриархия

несколько раз. Там ничего нет, кроме затхлого воздуха и пыльной темноты. Откуда-то из глубины доносились шорохи. Вроде как пахло и чем-то терпким, сладковатым. Возможно, там дальше какие-нибудь древние камеры для провинившихся больных, средневековые темницы. Тогда ведь не лечили психопатов, а сажали их в холодные землянки и обливали ледяной водой, пытаясь таким образом выгнать из человека духа.
Вдруг Олег и компания хотят показать мне именно темную сторону больницы?
А что если они доставили туда трупа (трупов) из морга? Или разложили какой-нибудь гадости вокруг? Я ведь чувствую, что это какой-то прикол. Скажут и захихикают вдруг, хлопая друг друга по плечам. Таким идиотом вдруг себя почувствуешь, настоящим дураком.
И сегодня я вроде как должен увидеть второй корпус. Честно, ночью у меня туда идти особого желания нет. И вообще, я думаю что Олег и другие парни решили меня разыграть.
Пластиковый чайник «Phillips» щелкнул и отключился. Я залил в кружку с коричневым налетом на стенках кипятку. Сахар и крупинки кофе встретившись с водой издали тот самый неповторимый звук, а в нос ударил превосходный аромат. Хотя это я выдумываю. Так себе запах, поскольку кофе растворимый, да ещё из старых запасов. Наверно в гранулах полно канцерогенов и всякой химии. Полезного мало, но ведь чем-то я себя должен травить.
С наслаждением вытянул под столик ноги. От целого дня беготни с ведром, от бесконечной уборки ступни гудят как треснувшие колокола.
Можно ли вести речь о везении? Наверно. Хотя почему-то с детства я понял, что моя судьба будет напрочь связана с казенными домами. Так обычно и бывает. Своих родителей я не знаю. В свидетельстве о рождении кто-то шибко умный написал мне фамилию «Неизвестный». Сразу чувствуешь себя каталогом на компьютере: «Новая папка 1», «Новая папка 4» и так далее. Хорошо имя нормальное — Алексей.
Детдомовская жизнь трудная. Постоянные тычки и затрещины, постоянный голод, который выгрызает тебя изнутри. Те кто сдаются, становятся конченными людьми. Им тоже дорога в один из казенных домов: в тюрьму или психушку. Ну а вообще-то все мы — потерянные во мраке злой судьбы души.
Шанс один на миллион. По какой-то там программе. Ну и ещё я шибко обязан мозгами своим неизвестным родителям. Работать в больнице — это самое лучшее, о чем я мог мечтать. Пусть пока санитаром, медбратом — да кем угодно. А я закончил медучилище и прохожу практику.
Хотя пока не до конца уверен, получится ли. Тем ли делом я занялся? Ведь палаты так напоминают о детдоме…
Каморка небольшая, три на три метра. Оконце совсем маленькое, закрыто всем чем можно: грязными брызгами и подтеками, никогда не стиранной занавеской, чахлыми цветами в горшках, кованой решеткой. Обои пожелтели как будто от никотина, а на самом деле просто от старости. Курить ведь тут запрещено. Собственно, я так и не пристрастился к сигаретам.
Само здание хоть и после ремонта, но уже достаточно старое. А уж второй корпус так и вовсе древний.
Сразу заметил под ногами белый листок. Перед обходом его точно не было. Обычный, тетрадный, сложен вдвое. И зачем только они создают тайну на пустом месте? Сразу чувствуешь себя посвященным в некое братство.
Листок я поднял и развернул. Там было указание спуститься в подвал.
Вот, веселье начинается.
Номера мобильного телефона Олега у меня не было. То ли он не дал, то ли я забыл взять. Сразу мелко затряслись руки и похолодела кожа — горячая чашка теперь её обжигала. На улице стоит холодная погода даже для непредсказуемого октября, но никакой корректуры в работу больницы она не вносит. Женщины рожают, от детишек отказываются, кто-то умирает, а кто-то борется с болезнью и стонет по ночам во сне.
И никаким ведь словом даже не обмолвились, никак не намекнули что должно быть во втором отделении.
Кофе я отпивал теперь уже машинально, без всякого удовольствия. Хорошо бы поесть перед сном нормально. Но сегодня никто не съезжал, соответственно, продуктов не перепало. Пару дней мне не дает покоя один новорожденный с фиолетово-синюшным лицом и заячьей губой. Треснувшая, с разрезом как на переваренной сардельке. Один глаз у малыша подтянут ближе ко лбу, а второй чуть съехал вниз. Тот ещё урод!
Из-за него наверно и кошмар приснился вчера. Будто я разглядываю целый ряд младенцев, а в самом конце лежит детеныш с полным коренных зубов ртом. И как он ими противно скрежетал и щелкал!
Честно говоря, я и обычных, красивеньких даже малышей немного побаиваюсь. Что-то такое есть у них в глазах… Как будто они знают большую тайну, но рассказать не могут. Потому глаза эти становятся пронзительно синими, туман пленки с них пропадает, и вместе с ним постепенно исчезает это знание