Матриархия

легонечко, в общем, а из носа вдруг хлынула кровь.
Кстати, впервые такое. Помню, на катке упал и рожей приложился об лед, так и то хоть бы хны. Наверно, иммунитет ослаб, в последнее время мы чем питались? Правильно.
— Что ты там нашел, Ром? — спросил Юрец. — Да ты не переживай. Они с нами ничего не сделают, им нужны бойцы, я уверен.
«Ты-то уж боец знатный», — хотел сказать я. Но промолчал.
Еще и блокнот мой забрали. Сейчас бы хоть порисовал.
Почему люди так любят отбирать смысл твоей жизни? Почему любят обрывать крылья твоим желаниям, твоей музе?
Я присел напротив Рифата и прислонился к стене.
Даже если нас и отпустят — что будет дальше, и есть ли смысл жить вот так, бегать, скитаться? Это же инстинкт подгоняет, подстегивает иллюзии, в которых мы жили до этого. Да, я еще надеялся, что все вернется на старые места, или что новый мир примет хоть подобия привычных очертаний.
Родных нет. Старые друзья или далеко или мертвы. Последнюю девушку — и то забрали.
Энергия переполняет, охота вырваться из этой клетушки и действовать. Но нужно сидеть и ждать, когда там соизволит прийти некий главный и что он там предложит. Если он такой же, как Архип, то каши мы с ним не сварим.
Ну почему я так люблю думать? Нет бы просто, затупить в одну точку, как Юрец. Или всхрапнуть, как Рифат. Проклятие прямо какое-то.
— Чего ты, Ром?
— Да ничего. Надоело все.
Юрец мог сказать «когда-нибудь это закончится», ну как обычно — успокоить. Но он промолчал, и стало еще грустней. Потому что, когда такой оптимистичный чувак как Юрец перестает трындеть насчет того, что «скоро все устаканится», значит… все фигово.
Кажется, что скоро все будет по-другому.
Только, вряд ли эти изменения будут в лучшую сторону.
***
Черноту неба раздирают молнии. Они идут нескончаемой, плотной вереницей и струи ливня хлещут по спинам, поливают лица. Волосы висят сосульками, под ногами текут потоки, стопы проминают грязь, та чавкает под ногами.
Идти тяжело, мы чуть ли не по колено утопаем в грязи. Не знаю, куда мы идем, но рядом и Рифата и Юрец, и Архип, вижу и другие знакомые лица. Как будто всех знаю. Одноклассники как будто или одногруппники. Пацаны-футболисты — Колян и Миха еще. Шагаем по полю, как солдаты, утопая в грязи. За мной целая толпа — и сбоку, и впереди. Знакомые и незнакомые тоже.
И мы идем в темноту, и на губах химический привкус дождя.
Снова голубой зигзаг молнии. В глазах некоторое время стоят сероватые блики.
Впереди горят костры. Люди в капюшонах, с мечами что ли, в руках. Или это какие-то другие металлические штуки. Я хочу остановиться, хочу побежать назад, но тело не слушается. А потом: все ведь идут. Так чем я лучше?
Оранжевое пламя манит. Хочется окунуться в него. И от близости тепла становится еще холоднее, а ливень не щадит: поливает и поливает.
Вижу первые ряды.
Голые задницы. Белесые ноги, и на них пляшут отсветы костров.
Передо мной ряд парней тоже без штанов, и вообще — без одежды. Смотрю на Рифата: он стучит зубами, весь синюшный.
Смотрю вниз.
И я тоже голый.
Кто-то прикрывает промежность, кто-то идет так, безо всякого стеснения. Я теперь тоже сжимаю промежность, рукой-ковшиком и продолжаю идти.
Вижу, что у тех типов, в капюшонах, есть щипцы. Рукояти обмотаны тряпками. «Капюшоны» ворошат пурпурные угли и V-образные концы раскалены.
Свернула молния.
Крик заглушил гром. Или это был не гром, а общая какофония звуков, в которой тонули надсадные вопли.
Я уже возле этого самого человека в капюшоне, но это…
Один скидывает капюшон и растягивает губы в ухмылке.
— Анечка… Аня?
Меня грубо хватают за руки. Все ближе и ближе раскаленные концы рогатины, и вот уже запах паленой щетины в носу…
Я вздрогнул и проснулся. Кошмары становятся неотъемлемой частью существования, когда я не рисую. А ведь в последнее время мне не до этого. Хотя с другой стороны, после простоев рисунки получаются более жизненные, более качественные, что ли. Как будто подсознание напрямую подключается к грифелю карандаша, минуя подводные камни в виде кривых рук.
Последний рисунок — тот младенец-из-чрева-женщины, — и вовсе получился каким-то… не таким. Как будто вывел его не я, а кто-то темный. Мрачный.
Нет, я и до этого рисовал всякие штуки, но это… А младенец-осьминог и впрямь выплыл из серо-черной бездны подсознания.
— Ты стонал во сне. И разговаривал, — сказал Рифат. Он вертел между пальцами камешек, перекладывал из ладони в ладонь. — Что снилось?
— Какая-то чертовня, — отмахнулся я. Стер со лба холодную испарину. Приподнялся на локтях, морщась. Оперся о стенку. Сейчас уже