Матриархия

И шипит. Слюни блестят на губах, из ноздри стекает струйка крови.
Я подхватил палку. Удар пришелся соседке точно в скулу. Сейчас Лена не была для меня женщиной или там человеком даже, просто — опасная тварь.
Чтоб не упасть, соседка сграбастала живую изгородь. Виноград захрустел, зашелестели сухие листья, а я послал еще один удар вдогонку: специально метил в уже поврежденное место.
Переносица хрустнула, из ноздрей хлынул поток. Капли крови попали на бетонную дорожку, оросили виноградную лозу.
Красные бисеринки, на спелых ягодах.
— Ч-чщерт… Юрка! Что с ней вообще?
— Я… я… Не знаю! Я НЕ ЗНАЮ! НЕ ЗНАЮ!
Сломанный нос Лену не успокоил. Девушка перевернулась со спины на живот, напоролась ладонью на арматурину, и даже бровью не повела.
Зомби так быстро не двигаются. Да и не походила соседка на ожившего мертвеца.
На халате и на груди девушки образовался бордовый фартук, затекла кровь и в пупок. Халат теперь развязался полностью, так что я теперь видел и причудливо выбритый передок: широкая стрелка указывает на «вход».
— УБЕЙ ЕЕ! — завизжал Юрец. Сам он чем-то гремел, что-то искал, суетился. Соседка вновь поперла на меня. Теперь уже прихрамывая. По запястью у нее стекала кровь, и я почему-то подумал о распятом Иисусе и стигматах.
Дрын тренькнул и переломился. У соседки мотнулась голова. Лена теперь сидела на четвереньках, опустив голову, из носа продолжала струиться кровь. На щеке — рваная рана и в просвете видны желтоватые обломки зубов и язык, но все равно она пыталась встать, как робот с зацикленной программой. Или как пьяная вусмерть.
Юрец визжал, с перекошенной рожей. Потом мелькнуло солнце на железе, а после — влажный треск, хруст.
Черный провал. Помню, как цеплялся за изгородь, а желудок болезненно сокращался, выплевывая тортик, сырный пирог, кофе.
В глазах темно. Потом все стало темно-зеленым, потом серым.
После краски вернулись, но день показался выцветшим, как будто кинескоп у «телевизора» всего сущего подпортился.
После я различил соседку. Распахнутый халат — полы, как крылья мертвой бабочки. Ноги, руки, пальцы, голова — все это будто вылеплено из грязного воска. Стрелка-вход. Расколотая тыква, обрамленная паклей. И снова «малиновое варенье», с добавлением желтоватой, губчатой сыворотки.
Желудок вновь конвульсивно дернулся, но рвать было уже нечем. Юрец сидел на заднице, обхватив ладонями щеки. Рядом с ним валялся вымазанный топор.
В какой-то момент перестало существовать время. Я пошатнулся. Юрец глядел на меня, сквозь частокол пальцев: глаза навыкате и весь как мясник из бойни, в засохших и свежих брызгах.
— Я проснулся утром от криков, — начал он монотонным голосом. — Из комнаты родителей донесся грохот. Я давно не захожу туда, у нас негласное правило: не входить в комнаты друг друга без приглашения, по утрам и вечерам. — Юрец глядел сквозь меня, сквозь виноградную изгородь, сквозь пространство.
Он перевел взгляд на топор и отсел от него. Как обидевшийся ребенок от товарища.
— Но крики и стук не прекращались. И тогда я заглянул… заглянул туда, и она его… А потом бросилась на меня. Пришлось… мне пришлось…
— Все, хватит, — я поднял руку. — Понял.
И в голове уже начинали ползать тревожные паучки. Мы только что убили человека. Соседку, Лену. И конечно, я ни черта не понял.
А труп вот он — на дорожке.
Что дальше? Тюрьма?
По спине, несмотря на ласковое солнце, побежали мурашки. Юрец продолжал повторять одно и то же, всхлипывая.
Хотя может… Может она и впрямь взбесилась? И Юрец тоже? Они с ней заодно. Юрец поймал мой взгляд и спросил дрожащим голосом:
— Не веришь? Ты не веришь мне?
— Верю… Я не пойму ни хрена, что это… значит. Это ж соседка твоя, Ленка. Да?
— П-под-глядывали за ней, — прозаикался Юрец. Встал, согнул спину — разогнул. Потом отошел под навес, сбоку и плюхнулся на диван. Летом Юрка даже спит здесь, накрывается москитной сеткой. — Ты помнишь, как мы за ней подглядывали, Ром?
— Ну, она же не из-за этого взъелась?
Юрец тупо посмотрел перед собой. А потом разразился истерическим смехом, хлопая по дивану ладонью. По щекам текли слезы, он размазывал грязь по обивке, а пылинки танцевали в воздухе.
Сначала я думал, что Юрец успокоится сам, но истерика затянулась. Так что я подошел к нему и отпустил пощечину. Он клацнул зубами и уставился на меня почти что осмысленным взглядом.
— Юра. Объясни, наконец — что произошло?
— Я… не знаю! Мама убила папу. А потом накинулась на меня, с ножом. Мне пришлось… — он подавился и закашлялся. Я похлопал его по спине. Вымазал руку в крови, и подавил приступ брезгливости. Соседка