Матриархия

— на четвереньках. Только гораздо быстрее, чем тот инвалид.
Ррык! Прыгнуло.
Он махнул кочергой и заорал. Пес залаял. Я поискал глазами что-нибудь, а Рифат боролся с псом на полу, пытаясь придавить его глотку кочергой к полу.
Чемодан с трепьем…
Поднял, опустил овчарке на горб. Пес заскулил. Рифат барахтался под псом, ревел как раненый бизон, а я снова поднял чемодан и опять опустил на позвоночник, выпирающий из-под вшивой шкуры.
Чемодан раскрылся, из него полезла всякая дрянь: застарелые лохмотья тряпок, сломанные детские игрушки, газеты, пара мужских туфлей. Рифат откинул от себя овчарку и махнул кочергой навстречу маролослой фигуре. Я почему-то вспомнил цыган, которые бродили у нас на районе какое-то время.
Треснула переносица, как будто раздавили сырое яйцо. Пацан-подросток всхлипнул и рухнул ничком на спину. Пес, скуля выползал из-под дряни, задние лапы у него безвольно болтались, как веревки.
Рифат рванул на кухню. Я пошатывался в коридорчике, придерживаясь растопыренной пятерней о стену. Узор на обоях плавает, завитки ползают, перетекают один в другой. Запах гнили из носу не исчез, липкий, ядовитый пот облепил тело.
Плывет все перед глазами. Пес ползет, скребет когтями по полу и за ним — влажный след. Меня тошнит, прислонился к стенке. Только бы не упасть, ведь можно… можно свернуть шею. И потом уже не встать.
Рифат снова трясет, что-то кричит в самое лицо. Капельки брызнули на щеки, и стало тошно от этого. Кажется, слюна отравлена, как и все в этом притоне.
Лицо перед глазами. ЕЕ ЛИЦО. Она смотрит так, что хочется все ей отдать, и как я раньше был таким дураком, что сомневался?
Черная поляна, желтовато-лиловое небо. Ноги затягивает, затягивает… Нужно идти вперед, переступать… подойти и поцеловать женщине руку. А потом — к человеку с капюшоном. Это совсем не больно: одно движение и я навсегда ЕЕ преданный раб.
Рядом и остальные. Я не чувствую в иссушенных телах ни радости, ни жизни — ничего. Мы пустые сосуды, еле ворочающие ногами, сырая почва утягивает, всасывает, но мы идем…
Не хватает кислорода. Грудь сдавливает тяжесть. Нужно дышать… Нужно…
Что-то обожгло щеку. Звук ввинтился в ухо, а потом и в мозг, как коловорот. Скважина, Ашот сказал, что пробурил скважину, и воды хоть отбавляй.
— Приди в себя! — Рифат то тащит меня, то снова трясет как куклу. Колени выгибаются в обратную сторону, как у кузнечика. И я потихоньку, нехотя, действительно прихожу в себя.
Скулеж пса остается позади. Крик женщины взвивается высоко и бьется под потолком, щекочет спину, забирается под одежду. Поясница горит.
Стигматы, стигматы.
Чистые струи воздуха вошли в ноздри. Я с упоением тянул его в себя, насыщал легкие и мозг кислородом, но запах гнилого мяса не исчез, он по-прежнему в носоглотке.
Под ногами шелестят листья, чавкает земля. Позади двигаются фигуры на фоне дома, машут руками.
Взвизгнула пуля и меня что-то увлекло вниз, навстречу батуту грязи. И тут же заскользил подошвами по земле, побежал. У Рифата шевелятся губы и борода вокруг них. От этого смешно. Вспоминаю как он брызгал слюной, и теперь вместо нее на щеках подсыхает жижа.
Позади гортанные вопли. Кривоватые, быстрые проклятия — наверное, это проклятия, а что нам еще могут орать вдогонку?
Собаки лают, и мы бежим, и быстрее я не могу. Кажется что за нами бежит не то что бешеная свора, а все демоны ада. Сердце стучит в ушах, стучит в горле. Если еще хоть чуток ускорюсь — упаду замертво.
Тропинка кривая. Отвлеченно думаю о том, что о неровные корни можно споткнуться, упасть или там вывихнуть голеностоп. А это самое плохое: помню, играли в футбол, и я как-то неудачно пробил по мячу внешней стороной стопы. Сустав болел еще пару недель, и еще с полгода неприятно тянуло, когда неудачно поставишь ногу.
Мы перепрыгнули через поваленное дерево, и сразу картинка всплыла, как мы тогда с Олей столкнули здоровенный клен на толпу женщин. Бежать, бежать…
Вопли людей и лай собак стихли где-то за деревьями, но все равно просачивались сквозь листву и кустарники.
Я обхватил ствол и повис на нем, Рифат упал на колени тут же. Он сплюнул и закашлялся.
— Зря ты… начал… курить…
— Зря, — выдавил Рифат и зашелся в «бухыкании». Кашлял так, что я думал: вот-вот легкие выплюнет. Потом он вытер рукавом лицо:
— Вставай. Надо бежать дальше, они нас догонят.
— К черту, — отозвался я. — Мы и так сколько пробежали, оторвались уже.
— Людоеды… Они наверно, весь поселок сожрали. Ну, думаю, не побрезгуют и мертвым Ашотиком, и тем громилой. Хотя в нем больше сала, чем мяса. И все-таки пошли. Отдохнули — и айда.
Шум где-то