Матриархия

на переносицу.
Когда играешь в футбол, все вокруг перестает существовать. Есть только мяч и противники. Ворота и площадка это тоже — противники. Одни не хотят пускать в себя мяч, а вторая норовит закончиться в самый неподходящий момент.
Но когда ты по-настоящему в игре, для тебя ничего не существует. Ты даже не знаешь, как тебя зовут, ты — чистое животное. Только движение, движение и рефлексы, доведенные до автоматизма.
Так и сейчас. Я ничего не слышу, и бью, бью. Меня тянут за куртку, отмахиваюсь и продолжаю месить — как тогда, тетю Свету, — бью до тех пор, пока лицо не становится освежеванным фаршем, в обрывках резиновой оболочки. В крови, и на лице капельки тоже.
— Хватит! Хватит! ХВАТИТ! — кричал я. А после понял, что звук доносится со стороны. Это кричит Рифат.
Я выронил камень и упал на колени, всхлипывая. Рифат что-то говорит еще, хлопает меня по плечу, но никакой радости от ПОБЕДЫ я не испытываю. Да, у нас теперь есть автоматы. Да, нас не застрелили. Но тут уже несутся ответные трели, слышны голоса за деревьями, и Рифат подхватывает меня за воротник.
Что-то мелкое и въедливое взвизгнуло над самым ухом. Рифат пригнул меня и увлек за собой, его пальцы сдавили мою шею, на стыке с затылком. Один автомат мы так и оставили в кустах, даже «магазин» не сняли. Это значит, что патронов у нас меньше тридцати. И стоило ради этого так рисковать?
Колет в боку, легкие трепыхаются в груди, как порванные флагштоки, и охота выплюнуть эти бесполезные обрывки.
Пульс тычется в затылок. Бежать, бежать… Ветки хлещут по лицу, ноги запутывают корни. Один раз я упал плашмя, и, наверное, без помощи Рифата встать бы не смог.
Но он подтянул, схватил меня. Мог бы бросить уже сколько угодно раз, и зная его… Но не бросает.
Непонятный человек, все же.
Крики стихли где-то позади. Хотя вряд ли бы я мог что-нибудь слышать: так сильно колотилась кровь в ушах.
— Отор…вались… — пропыхтел Рифат. — Бежим дальше…
Он тащит меня за собой, а автомат болтался у него на шее. Рифат на ходу закатал рукав, и я увидел крошево листиков и сухие палочки, в кровоточащей ране.
— Дерьмо… Ну ничего. Можешь идти?
— Конечно, — закашлялся я так, что на глазах выступили слезы. — Могу.
Я сплюнул, и мы побрели дальше. Рифат на ходу проверял «калаш».
— Хочешь жить — умей вертеться. Вот и получилось, а! Кайф!
— Только за нами теперь гонятся.
— И что? — он посмотрел на меня, как на несмышленого ребенка. — Гонятся — и пускай! Если делать им нечего. За нами и так охотились — в общем смысле.
— Охотились… Но не так!
— Ладно тебе! — он прочистил горло и харкнул. Потом зажал одну ноздрю, трубно высморкался, и вытер нос тыльной стороной кисти. — Расслабься. Теперь мы можем добыть себе жратвы. Жалко только, что я не успел подобрать обойму. Ну да, патроны найти проще, чем автомат с патронами, так?
— Что это за… чуваки? — мы зашагали по тропинке. Я уже абсолютно не ориентировался в пространстве. Черт знает, где теперь наша уютная нора. Теперь нам надо бежать, бежать, потому что по нашему следу могут и собак пустить.
Вспомнил Ашота и его семейку. Зайти бы сейчас к ним, только патронов побольше прихватить.
— Черт его знает, ответил Рифат, осторожно дотрагиваясь до раны.
— Болит? — спросил я.
— А ты как думаешь? — Рифат пожал плечами и поморщился. Когда играешь в футбол, бывает, так треснут — мама не горюй, ну а боль появляется только на следующий день. Всякое бывает.
И мы снова идем.
Вспоминаю об Ане. Ее образ уже несколько померк и размылся, зато Олин встает передо мной достаточно ярко, и я специально гоню его прочь. Ведь чем больше мы вспоминаем что-то, тем сильнее оно теряет связь с оригиналом.
А что же там Юрец? Где он сейчас?
Рифат что-то бормочет под нос. На этот раз я обращаю его внимание на звуки.
— Сбоку? — повторяет он. Прислушивается. — Наверное, эти, как их… ну сороки или зверьки какие-нибудь.
Но говорит неуверенно. А все потому, что я первый услышал.
— Может, мы не оторвались от этих, а?
— Тогда прибавим.
И мы прибавили. Снова забег трусцой, снова перед глазами подрагивают зеленые мушки. Колет грудь, печет в боку. В теле уже почти не осталось энергии, но надо бежать. Как марафонцы бегут по пятьдесят километров? И больше? Помню, какой-то дедок решил установить рекорд, показывали в новостях. Он бежал, бежал… как же его звали? В общем, эдакий Форрест Гамп.
Он отпраздновал половину пройденного маршрута, и у него на ходу пытались взять интервью, он лишь радостно помахал, и пропыхтел что-то неразборчивое. Это было последнее, что он сказал. Рекордсмена сбила фура, через тридцать километров.
— Передохнем, —