Матриархия

а следом смех подхватила и Риточка, тоненьким голоском-колокольчиком.
Спички шуршат в коробке. Чирк-чирк. Слепящий огонек, шар с оранжево-синей мухой в центре. Веня держал блокнот на коленях, листал. Риточка тоже проглядывала рисунки.
— Детям вообще такое лучше не смотреть, — бурчал Рифат. — Мракобесие…
— Истинное мракобесие — там, — Веня потыкал спичкой вверх и она потухла. — А это — рисунки. Так, интересно…
Он чиркнул вновь, пошевелил губами. А я как будто ждал чего-то. Сердце замерло, как в ожидании разгромного отзыва, в преддверии отказа редактора, я даже по-малому захотел.
— Оч-чень живые рисунки, — пробормотал Вениамин. Он пролистнул «Дурунен», «многоэтажку», «живой мост из людей», «младенца».
— Вот этот — мой любимый, — сообщил Рифат, тыкая пальцем в последнего. — Я все жду, когда эта тварь появится. Хочу всадить в него пару обойм.
— Если что-то и сбывается, то так, метафорически, — сказал Венимин. — Не обязательно так и будет прям, младенец-осьминог.
— Но автомат у нас есть, — не успокаивался Рифат. — Так что если он только сунется…
А я почему-то подумал о Королеве. Что возможно, у нее именно такой ребенок.
Кто знает.
— Ты еще и мертвый язык знаешь, — уважительно ротянул Вениамин. — Похвально. И даже удивительно.
— Мертвый язык? — переспросил я. — В смысле?
Спичка потухла. Вениамин неторопливо возился с коробком, а когда вспыхнула спичка, огонь бросил отблески на лицо Рифата и подсветил так, что он показался бородатым гномом, вылезшим из самых недр горы.
— Ну, вот же, — показал Вениамин лист блокнота. — Похоже не санскрит. Я бы даже сказал, что это он и есть, но в смеси с чем-то более северным, более древним.
— Это просто каракули, — усмехнулся я. Рифат чиркнул еще одной спичкой, а Риточка тоже стала заглядывать в блокнот.
— Нет, не каракули, — покачал головой Вениамин.
— Этот же символ у него на спине! — воскликнул Рифат. — Типа стигматов. Представляешь?
— Ой, — поморщился я, — да нет у меня никаких стигматов. Там просто, шрамы.
— Ты их не видел. Там тот же самый рисунок, что и здесь! Я ведь тебе говорил тогда, а ты тоже отмахивался.
— Ладно, допустим. Веня, ты можешь перевести?
— Нет. Но это связано с чистотой и разрушением… Санскрит чем-то напоминает нотный стан, не находите? Один символ можно расшифровать как целое предложение, фразу. В этом символе я вижу именно дух, но сказать конкретней не могу. Одно точно: это не каракули. Это какой-то древний язык.
Он пошуршал страницами в темноте. Когда тухла спичка, мне казалось, что погребок наш заполняется чернилами. И еще этот образ младенца перед глазами…
— Мы так и будем сидеть? — спросил Рифат. — Предлагаю попробовать еще раз.
— А зачем? — сказал я. — Здесь тишина и покой. Здесь относительно безопасно. На черта нам выходить на поверхность? Кроме того, разве ты не хотел уединения? Ну, в деревеньке жить, затворником? Вот и представь, что ты затворник.
— Иногда лучше жевать, чем говорить.
— Было б что — жевал.
— Ох, не давите на мозоль!
— Пап! А когда мы уже будем кушать? Никогда уже, да?
Меня стал разбирать смех. Рифат зажег очередную спичку, а Вениамин досмотрел и последний рисунок, с птицами. Резкие линии, острые крылья. Только теперь я понял, что это значит.
— А птиц он нарисовал позавчера, — сказал Рифат. — Это ж бомбардировщики.
— Похоже на то. А что еще сбылось из блокнота?
— Многоэтажка. Опять же, портрет королевы я написал еще ДО того, как началась вся эта катавасия. Накануне Импульса.
— Ну, немудрено. Художники и писатели имеют расширенный доступ к информационному полю земли. Это так, мои фантазии, не обращайте внимания.
— Но это работает, — пробормотал Рифат. — Прямо мистика. Нам нужно все-таки попробовать…
— Можно водички? Пап, мо-ожно мне водички, я хочу пииить.
— Вот, вот… «Достал»! Что бы вы делали без меня?
— Ну, ла-а-адно, беру свои слова назад. Ты молодец. Только дай подумать немного…
Прожужжала змейка. Потом — звуки свертываемой с горлышка пробки. Бульканье, глотки.
— Фу! Невкусная!
— Рит, не капризничай. Другой нет, все равно.
— Да она и впрямь гнилая. Вы не баламутьте бутылку, осадок не поднимайте.
После Рифат как-то успокоился что ли. Может, внял моим словам, а может и впрямь решил, что выбраться отсюда мы сможем, когда приспичит, а сейчас надо отдохнуть.
Стены сделались мягкими, как пластилин и меня стала засасывать влажная нега. Я провалился в почву, и, ощущая телом каждую пору, каждую трещинку земли, и полетел в темноте.
Поле, стопы утопают в земле, и что-то должен был вспомнить. Но как не ломал голову,