Маятник мести

друга до дивана, уложил его поперек старомодного кожанного чудища и, тяжело отдуваясь, сказал.
— Ну ты совсем окабанел! В тебе уже наверное, целый центнер весу. Художник! Мясником тебе работать надо.
Спирин огляделся по сторонам. Новых картин он увидел мало, но зато за диваном стояла добрая дюжина пустых бутылок.
— Ого! Сколько ты уже квасишь? — спросил он художника, раскинувшегося на диване.
— А черт его знает, — ответил тот, не открывая глаз. — Как узнал, что Вика за тебя замуж выходит, так и загудел.
Спирин поразился. Его удивил и срок запоя, и повод. То, что Федор влюбляется часто и бурно, он знал еще с юности. Виктор посмеивался над ним, но воспринимал это как должное — все-таки художник, ему положено. Но то, что тот серьезно увлекся Викой, его удивило. Ведь Кривошеев сам познакомил их, сам нашептывал на ухо Спирину: «Займись ей, девушка что надо, как раз для тебя».
Виктор сел на краешек дивана рядом с художником, добродушно ткнул его пальцем в живот и спросил.
— Ну, а чего тогда ты нас так лбами сталкивал, если сам в нее был влюблен?
— Рожденный пить, летать не может, — не открывая глаз, пробормотал Федька и добавил. — С нашей то рожей да в калашный ряд. Она на тебя сразу запала, как только ты в студию вошел. Я же видел, как у нее глазки вспыхнули.
— Ну, а чего же теперь пьешь?
— Оплакиваю ее разочарования.
Спирин засмеялся, глянул на часы и, поднявшись с дивана, пошел к выходу. На пороге он остановился и сказал хозяину студии:
— Ты только не долго оплакивай, а то в следующую субботу ты мне будешь нужен как шафер.
— Почему в следующую субботу? — Федор даже привстал с дивана. — Вы же хотели в феврале?
— Мы передумали. И говори пожалуйста точней: ты оплакиваешь свои разочарования, а не ее.
Спирин улыбнулся, повернулся, чтобы открыть дверь, но голос Федора заставил его остановиться.
— Нет, Виктор, именно ее разочарования. Ведь она тебя не знает, но когда-нибудь узнает, что ты весь в крови.
Спирин медленно обернулся и спросил.
— Ты чего мелешь?
— Я? Я говорю правду, — Федор рассмеялся чуть дребезжащим, пьяным смешком. Он с некоторым трудом сел на диван и по очереди достал откуда-то из-под мышек две бутылки водки, поставил их рядом с диваном и снова завалился на свое королевское лежбище, только уже вдоль дивана. Чуть повозившись, пристраивая голову на высокий валик, Федор продолжил свою мысль.
— Ведь это ты организовал убийство Гринева. Только тебе нужна была эта смерть. Я ведь умный человек, Витя. Это мой самый большой грех. Я понимаю то, что другим даже и разжеванное не понять. Ты ведь расспрашивал меня про Нечая, а вскоре грохнули мэра. Я просил тебя защитить меня от тех парней, а они вообще исчезли без следа. Это его почерк, я знаю. И это ты, Витя, виноват в смерти Ларисы. Я ведь тоже знаю про предложение, сделанное Вике Петькой Рубежанским. Он заезжал ко мне, купил одну картину, ты не догадываешься какую? Да, именно, ее портрет. А через два дня Лариса попадает в аварию. Я ее не любил, пустышка, не чета Вике. Но все равно, это ты убил ее.
Спирин слушал молча, затем отрицательно покачал головой:
— Ты с ума сошел. У тебя уже белая горячка.
— Нет, Витя, я в своем уме, — Федька снова пьяненько засмеялся. Только запомни, Витя: ничто не проходит даром! Помнишь: «Рукописи не горят»… Все тайное рано или поздно становится явным, и за все надо будет рано или поздно заплатить. Я вот, например, возьму и расскажу Вике. Мне она поверит.
Спирин почувствовал, как холодок осторожно пробежал по его душе. Он молчал. Говорить, оправдываться? Перед кем? Перед этим пьяным человеком? Глупо. А самое главное зачем? Федор был прав, прав во всем, и Виктор знал, что теперь уже не сможет его переубедить.
— Ладно, я пошутил, — сказал Федор, вытягиваясь во весь рост и отворачиваясь к стенке. Если бы он обернулся и посмотрел на друга, то мог бы угадать свою дальнейшую судьбу. Странная смесь ненависти, беспомощности и боли застыли на лице Спирина неподвижной маской.
Последнюю точку истории поставила, сама того не подозревая, Виктория. За ужином она обмолвилась, что звонила мама, и среди прочих новостей сообщила, что звонил Кривошеев, спрашивал Вику. Как показалось матери, голос у него был как у пьяного. Вечер оказался испорчен безнадежно, а утром Спирин начал искать Нечая.
Федора Кривошеева зарезали в собственной студии через час после разговора господина мэра с Нечаевым.

К своему новому дому Нечай подъехал уже в двенадцатом часу ночи, задержался с выполнением просьбы Спирина.
— Может оставить тебе пару парней, чтобы подежурили? —