Когда нас в бой пошлeт товарищ Сталин…Жанр — ‘попаданец’ от антисиониста. Лаврентий, ты понимаешь, что мы с тобой дураки, если хотя бы слово из этого, — Сталин показал на папку, которую он до этого читал, — попадет к кому-нибудь кроме нас с тобой. Коба, я этого не допущу, — сказал Берия и успокоился, гроза прошла. Устранить объект и наиболее информированных из тех, кто читал протокол допроса, большого труда не представляло.
Авторы: Чекоданов Сергей Иванович
«Легендарный и неуловимый» оказался довольно пожилым по здешним меркам мужчиной. Это в двадцать первом веке молодятся до пятидесяти лет, старательно закрашивая седину и разглаживая морщины. Здесь возраст человека не является постыдным недостатком, потому никто его и не прячет. Был «крот» не из научного или инженерного состава, хотя являлся постоянным работником, так как Андрей смог вспомнить его лицо. Всего лишь на всего, один из работяг, задачей которых было обеспечивать работоспособность институтского организма.
Старший лейтенант Ярцев, представлявший контрразведку в этом деле, разложил на столе бумаги из своей папки. Со скучающим видом изучил пропуск «крота». Судя по всему, Ярцев именно такого результата и ожидал, в отличие от Андрея, который предполагал более высокое положение шпиона.
— Левыкин Николай Гаврилович, одна тысяча первого года рождения, уроженец города Ярославля. — Ярцев кинул взгляд в свои бумаги, сверился. — Правильно?
— Правильно, — отозвался допрашиваемый.
— А вот и неправильно! — Отрезал контрразведчик. — По указанному вами адресу гражданин Левыкин никогда не рождался, не жил, и никто его там не знает. Нет никаких записей о данном гражданине в городских и церковных архивах.
Андрей вглядывался в лицо «крота», но ни испуга, ни злости, ни раздражения не усматривал. Наоборот в лице гражданина лжеЛевыкина просматривалось облегчение и непонятная радость.
— Так кто вы такой на самом деле? — Продолжил Ярцев.
— Ладно, слушайте. — Облегчённо вздохнул «крот». — Настоящее моё имя — Левчук Николай Григорьевич. Родился в Киеве в девятьсот первом году. Левыкиным стал в двадцать втором при демобилизации из Красной Армии.
— А подробнее? — Старший лейтенант переложил бумаги перед собой, сверяя слова допрашиваемого со своими сведениями.
— А подробнее долго будет. — Усмехнулся Левыкин, вернее Левчук.
— А нам некуда торопиться. — Ярцев достал пачку папирос придвинул к Левчуку. — Курите?
— Спасибо, не откажусь. — Левчук достал папиросу, прикурил от предложенной зажигалки, сделал первую затяжку, выдохнул дым и зачем-то разогнал его рукой. — Отец мой лавку держал, неплохой доход, по тем временам, получал. Так, что детство у меня сытое было, грех жаловаться. Опять же, шесть классов гимназии закончить успел. Отцу в лавке с малолетства помогал, считать хорошо умел, почитай вся документация на мне была. Живи и радуйся!
Левчук сделал ещё одну глубокую затяжку, усмехнулся и продолжил.
— Всё хорошо было… Пока в начале восемнадцатого «холера» не пришла, неизвестно откуда… За неделю ни матери, ни двух младших сестрёнок не осталось! — Левчук ещё раз усмехнулся. — Отец дня три от горя повыл, а затем в кабак пошёл. Месяца четыре горькую пил, а однажды просто домой не пришёл. Одни говорили, что пьяный с моста упал, другие, что бандиты по пьянке подрезали. Точно не знаю. Только остался при лавке один я из семьи. Оно ничего, справился бы. Да тут компаньон моего отца заявился, Янкель Шнеерзон. И бумаги мне под нос. А там сплошь векселя да закладные.
Левчук покачал головой. Контрразведчик переложил очередной лист, сравнивая добытые ими сведения с рассказом допрашиваемого. А тот продолжил.
— В общем, оказалось, что я не только всё имущество за отцовские долги должен отдать, но и ещё отработать на него для полного погашения долга. Вот так я и оказался при собственной лавке то ли в приказчиках, то ли в работниках. Хотя, тоже жить можно… Если бы Янкель ко мне своего сына не приставил. Официально просил меня за ним присмотреть, а на самом деле Герш его главным соглядатаем был. — Левчук вмял докуренную папиросу в стоящую на столе пепельницу. — Редкостной скотиной был этот самый Герш, не то что отец, хоть и тот не без греха. В первую же неделю записи в тетрадке подчистил и деньги из лавки украл. Думал я не пойму. И так удивлялся, когда я его к стенке припёр этой тетрадкой с его исправлениями. Но одного внушения не хватило. Он и второй, и третий раз так же сделал. На третий я ему просто морду набил без уговоров.
Андрей старательно вслушивался в историю жизни, которую человек, судя по всему, высказывал впервые за долгие годы существования под чужой фамилией.
— На беду Герша, как раз в это время его отец в лавку пожаловал. — Левчук сцепил руки в замок, сложил их на коленях и продолжил свою исповедь. — И сразу ко мне: «За что сына побил?» Я ему эту тетрадку и продемонстрировал. Со всеми комментариями. Откуда его сынок деньги украл, какой строкой это воровство покрыть пытался. Где добавил, где убавил, на разнице чего пытался сыграть. Уж как Янкель разозлился, схватил половую тряпку, да по морде Герша, по морде… Да всё приговаривал: «Не умеешь
