Меч Руса. Волхв

воинов, и, тяжело вздохнув, взялся за свое воеводское дело.
Сперва он медленно, кряхтя и охая, подошел к бледной, как полотно, Радмиле и взял ее на руки, прижав, как ребенка, к своей богатырской груди. Рука девушки безжизненно свесилась вниз, голова наклонилась набок, уронив поток золотых волос, словно боевой стяг, опущенный в глубокой скорби.
– Боже мой, что же ты наделала, дочка?! – выдохнул из себя воевода и понес колдунью на волю, к живительным лучам солнца и ласковым поцелуям настоянного на степных травах теплого ветра.
Сдернув с себя плащ, батько бережно уложил на него девушку и негромко позвал:
– Резан, где ты там?
– Здесь я, – глухо откликнулся высокий белобрысый парень с конопатым лицом, вырастая бледной тенью из-за угла башни.
Воевода то ли видел затылком, то ли был совершенно уверен, что парень будет здесь рядом, но позвал именно его, нисколько не напрягая свой голос.
– Здесь я, батько, – Резан сделал еще шаг, и солнце высветило воспаленные глаза, застывшие в напряженном и тревожном ожидании на лице Радмилы. – Что с ней такое?
– Ничего, – старый вояка отвернулся в сторону. – Устала маленько, спит.
– Как спит?! – испугался парень.
– Как, как! – вдруг заорал на него воевода. – Вот так; спит она, и все тут. Говорят же тебе: устала очень, вот и спит. Давай, неси медовуху живо, будем ее отпаивать.
Резан исчез и через десяток секунд стоял снова рядом, держа в руках бочонок и деревянный ковшик.
– Все, свободен, – не глядя на парня, буркнул батько.
Парень шагнул куда-то в сторону, а воевода взял в руки ковшик, плеснул туда из бочонка и напряженно задумался, пытаясь сосредоточить свои мысли на одном очень важном действии, но через пару секунд по лицу его пробежала тень раздражения.
– Я же сказал: свободен! – рявкнул он. – И не дай бог, я тебя здесь увижу и ты будешь слоняться без дела! В общем, ты мою руку знаешь!
Тень за башней тихо вздохнула и исчезла, но на этот раз без обмана. А воевода начал чудодействовать с медовухой, или, как он еще ее любил называть, священной сурьей и божьим даром. Через четверть часа Радмила уже сидела на плаще и озиралась ясными глазами, а батько едва сидел рядом, глядя на нее совершенно пьяными и любящими глазами, пустой же бочонок валялся рядом, продолжая намекать своим круглым боком, что не мешало бы выпить и еще.
– Что с ним? – обретая дар речи, проговорила юная колдунья.
– Что с ним, что с ним, – ворчливо передразнил воевода. – Что с тобой? Я ж тебе сколько раз говорил, чтобы ты не делала того, что делала твоя мать!
– Ну, ты же сам попросил. – Радмила дотронулась тонкой девичьей рукой до здоровенного кулака воеводы, упертого с ожесточением в пустой бочонок.
– Просил, – воевода пьяно икнул. – Так я ж тебя просил живого помочь лечить, а ты что сделала.
Он сокрушенно махнул рукой:
– Ты хоть знаешь, что ты сделала? Ты ж теперь будешь, как твоя мать, всю жизнь с этим мучиться. Ни счастья тебе в жизни больше не будет, ни покоя; будешь стоять между живыми и мертвыми, и Морана станет с тобой разговаривать.
Девушка снова погладила воина по руке и, с нежностью взглянув в его глаза, сказала очень тихо:
– Я сделала только то, что сделала матушка, когда выхаживала тебя после битвы под Сорочьей горой. Тебя тогда еле живого привезли, говорили – помрешь, а она выходила.
– Да ты же мала была! – удивился батько. – Как же ты могла все это упомнить-то?
– Я и не помнила этого, – девушка посмотрела рассеянно в небо. – До сего дня не помнила, а потом сразу вдруг вспомнила все, словно всегда знала это. И все получилось!
Радмила с гордостью подняла голову:
– Я смогла! Я смогла от смерти его спасти, как когда-то матушка тебя спасла.
– Глупенькая! – вздохнул воевода. – Матушка твоя меня любила, за нее Лада перед Мораной заступилась. А ты неведомо кого у самой смерти отмолить решила! Ты знаешь, что тебя ждет?
– Почему неведомо кого? – юная колдунья с вызовом посмотрела на воеводу. – Ты же сам сказал, что он мой; вот и назову его своим суженым.
Она вдруг рассмеялась неестественно громким хохотом, больше похожим на судорожные рыдания, так что воевода в испуге схватил ее за плечи и посмотрел ей в лицо.
– Я не знаю, зачем я это сделала, – закрывая лицо руками и тихонько вздрагивая, призналась Радмила. – У меня все само собой вышло. Как я на него посмотрела, что лежит он, такой красивый и израненный весь, так очень мне его жалко стало, просто до слез жалко. А уж как я его пожалела, так все и завертелось в голове черным вихрем.
– Дитятко ты мое бедное. – Воевода прижал девушку к своей груди и стал гладить ее по струящимся волосам огромной шершавой ладонью.