Меррик

– Реши сам. Я сожгу ее, когда буду готова. Ты больше никогда не увидишь тех слов.
Меррик жестом отпустила его, велев действовать. Он открыл тетрадь обеими руками, снова вздохнул, как будто даже вид ее был невыносим, но потом начал читать тихо и неторопливо:

«Сегодня вечером, проходя мимо кладбища, я, этакая потерянная малышка, одиноко идущая навстречу опасности, предмет всеобщей жалости, купила хризантемы и побродила недолго среди свежих могил с разлагающимися в них мертвецами, размышляя, какая участь была бы уготована мне после смерти, будь мне позволено умереть. Я ходила и гадала, было бы во мне тогда столько ненависти, как теперь? Было бы во мне столько любви, как теперь?»

Осторожно прижав книгу к колену, Луи вырвал из нее лист, подержал его немного под лампой, после чего передал Меррик, проводив листок таким взглядом, словно совершил ужасное воровство.
Меррик бережно взяла страницу и положила на колени рядом с куклой.
– Теперь, прежде чем ответить, подумай хорошенько, – сказала она. – Ты когда-нибудь знал имя ее матери?
– Нет, – не задумываясь ответил Луи, потом вдруг засомневался, но снова отрицательно покачал головой.
– Она ни разу не назвала ее имени?
– Она была маленькой девочкой, и в ее рассказах звучало только слово «мама».
– Подумай хорошенько, – настаивала Меррик. – Вспомни первые вечера, проведенные с Клодией, вспомни ее детский лепет, прежде чем он сменился в твоем сердце воспоминаниями о женском голосе. Постарайся вспомнить. Имя ее матери. Мне нужно его знать.
– Не помню, – признался он. – Думаю, что она ни разу его не… Впрочем, я не слушал, ведь женщина была мертва. Я так и нашел малышку, обхватившую остывшее тело. – Я понял, что Луи сломлен. Он беспомощно взирал на Меррик, а она лишь кивнула.
Меррик посмотрела вниз, потом снова перевела взгляд на него, и, когда заговорила, ее голос звучал особенно ласково.
– Есть еще кое-что, – сказала она. – Ты не все мне отдал.
Луи поднял на нее исполненный горя взгляд.
– О чем ты? – спросил он с несчастным видом. – Что ты имеешь в виду?
– У меня страница из ее дневника, – сказала Меррик. – У меня есть кукла, которую она сохранила, хотя могла бы выбросить. Но ты оставил у себя что-то еще.
– Я не могу это отдать. – Нахмурив темные брови, Луи достал из кармана маленький дагерротип в картонном футляре. – Не могу допустить, чтобы это погибло, не могу, – прошептал он.
– Ты полагаешь, что будешь по-прежнему дорожить этими реликвиями после всего, что случится? – спросила Меррик, стараясь его успокоить. – Или думаешь, что наше колдовство не принесет результата?
– Не знаю, – признался он. – Знаю только, что не хочу лишиться этой вещи. – Он щелкнул крошечным замочком, открыл футляр и долго смотрел на портрет, пока, видимо, хватало сил его видеть, а потом опустил веки.
– Отдай портрет для моего алтаря, – попросила Меррик. – Обещаю, он останется цел.
Луи не шевельнулся и молча позволил ей взять снимок. Я внимательно наблюдал за Меррик. Ее поразило это старое изображение вампира, запечатленное навеки на хрупком посеребренном стекле.
– Ты не находишь, что она была прелестна? – спросил Луи.
– Она была разной, – ответила Меррик.
Она захлопнула футляр, но не защелкнула маленькую золотую пряжку и положила дагерротип на колени рядом с куклой и вырванной из дневника страницей, а потом обеими руками снова потянулась к правой руке Луи, раскрыла и поднесла к свету его ладонь. Увиденное заставило ее тихо охнуть.
– Никогда не видела такой линии жизни, – прошептала Меррик. – Только взгляни – глубокая и бесконечная. – Она принялась рассматривать его ладонь под разными углами. – Все мелкие линии давным-давно исчезли, а эта, главная, продолжается.
– Я могу умереть, – возразил он негромко, но с вызовом. И печально добавил: – Знаю, что могу. Я умру, когда наберусь смелости. Мои глаза навсегда закроются, как у всех смертных, живших в мое время.
Меррик ничего не сказала, продолжая разглядывать открытую ладонь. Потом она ощупала ее, явно восхищаясь шелковистой кожей.