Меррик

никаких воспоминаний о вселившемся в него на короткое время божестве, и потому приходилось полагаться на рассказы очевидцев.
Да, конечно… Разве мы не этим здесь занимались – разве не взывали к тем же старым духам? А Меррик лучше других знала все мои сильные и слабые стороны.
Мне долго не удавалось оторвать взгляд от лица святого Петра, но наконец я все-таки сумел это сделать.
Я попятился, как делает это любой покидающий святое место, и бесшумно метнулся в спальню.
И снова вдохнул явственный цитрусовый аромат флоридской воды, смешанный с запахом рома.
Куда подевались ее любимые духи, «Шанель № 22»? Неужели она перестала ими пользоваться? Запах флоридской воды был очень силен.
Меррик лежала на кровати, погруженная в сон.
Похоже, за последний час она даже не шелохнулась. Меня поразило в эту секунду сходство ее наряда – белой блузки и юбки – с классическим одеянием жриц кандомбле. Для полноты картины не хватало только тюрбана на голове.
Рядом с ней на столике стояла початая бутылка рома, опустошенная примерно на треть. Все остальное на первый взгляд оставалось по-прежнему. Запах ощущался очень явственно: это означало, скорее всего, что она специально распылила жидкость в комнате, чтобы умилостивить бога.
Во сне Меррик выглядела идеально, словно вновь превратилась в маленькую девочку. Меня поразила мысль, что, преврати я ее в вампира, это безукоризненное лицо сохранится таким навеки.
Мною овладели страх и омерзение. И впервые за многие годы я вдруг осознал, что способен без чьей-либо посторонней помощи наделить магической силой вампира кого угодно, будь то она или кто-либо другой. И впервые я понял, насколько чудовищен соблазн.
Разумеется, ничего подобного с Меррик не произойдет. Ведь она мое дитя. Она моя… дочь.
– Меррик, просыпайся! – резко произнес я, тронув ее за плечо. – Изволь объяснить мне эти видения. Просыпайся!
Никакой реакции. Она казалась мертвецки пьяной.
– Меррик, просыпайся! – повторил я очень сердито и приподнял ее за плечи обеими руками, но голова запрокинулась назад.
Моих ноздрей коснулся запах «Шанель». Как я любил этот аромат!
При виде ее груди, открывшейся в низком вырезе блузки, меня сковала такая боль, что я разжал пальцы, и Меррик рухнула обратно на подушки.
– Зачем ты проделывала эти трюки? – обратился я к неподвижному телу красивой женщины, лежавшей передо мной на кровати. – Что ты хотела сказать? Неужели ты думаешь, что меня можно отпугнуть таким образом?
Но взывать к ней было бесполезно. Меррик не притворялась. Она действительно вырубилась. Я не смог уловить ни одной ее мысли – ни явной, ни подспудной. Быстро осмотрев миниатюрный бар, я увидел, что за время моего отсутствия она успела прикончить пару маленьких бутылочек джина.
– Как это на тебя похоже, Меррик! – воскликнул я в сердцах.
В прошлом она часто пила без меры. После многомесячной кропотливой исследовательской работы дома или в поездках Меррик вдруг объявляла, что «отправляется на Луну», запасалась спиртным и, скрываясь от всех, пила по нескольку дней кряду. Предпочтение она отдавала сладким и пряным напиткам: рому из сахарного тростника, абрикосовому бренди, ликерам…
В такие периоды она была очень задумчива, много пела, танцевала, что-то записывала и требовала, чтобы ее оставили в покое. Если ее никто не тревожил, все обходилось без проблем, но любое вмешательство, малейшее возражение могли вызвать истерику, тошноту, дезориентацию в обстановке, за которыми следовала отчаянная попытка обрести трезвость сознания и в довершение всего – чувство вины. Но такое случалось редко. Обычно запой продолжался примерно неделю, и все это время ее никто не беспокоил. И в конце концов однажды утром она просыпалась, заказывала завтрак с крепким кофе и через пару часов возвращалась к работе – до следующих маленьких каникул, которые наступали где-то через полгода или чуть больше.
Если же Меррик случалось оказаться на каком-нибудь приеме, то напивалась она там до беспамятства, смешивая самым невероятным образом ром и сладкие ликеры. Она никогда не умела пить умеренно и не желала сдерживать собственные аппетиты. Когда в Обители давали большой обед, что случалось довольно часто, она либо совершенно отказывалась от напитков, либо поглощала их в огромных количествах, пока не отключалась. Алкоголь возбуждал ее и делал нетерпеливой.
Вот и теперь она лежала на кровати, напившись до бесчувствия. А если бы мне и удалось разбудить ее, то дело наверняка закончилось бы пьяной перебранкой.
Я снова вышел в другую комнату, чтобы посмотреть на святого Петра, или Папу Легбу, на самодельном колдовском алтаре.